Search And Destroy

Если ты чувствуешь, что сдаешься, вспомни, ради чего ты держался до этого.

Джаред Джозеф Лето

***

Как же холодно. Голова трещит.       Я пытаюсь открыть глаза. Получается только с третьей попытки. Яркий свет заставляет зажмуриться и вызывает сильную головную боль. Когда глаза привыкают к свету, я делаю глубокий вдох, и мои ребра отзываются глухой болью. Жива. Уже хорошо.       Я собираюсь с силами и пытаюсь подняться. Закоченевшими руками мне приходиться опираться о заснеженную землю, чтобы хотя бы сесть. Давай, обморожение, обрадуй меня.       Последние события вдруг ударяют в голову, и я вспоминаю, как оказалась здесь. Только вот, где?       Все же мне удалось встать на ноги, пару раз чуть не свалившись. Стоило мне принять вертикальное положение, как в глазах вдруг потемнело, а в левой стопе появилась резкая боль. Замерзшими пальцами правой руки я схватилась за голову. Прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Когда стало полегче, я открыла глаза. Стоило мне опустить взгляд вниз, как я увидела на белом снегу красные пятна. Я поднесла дрожащую ладонь, которую держала в волосах, к лицу — кровь. Замечательно. Просто прекрасно.       Я осмотрелась. Место, где я сейчас находилась, было похоже на какой-то ров с небольшим замерзшим озерцом посередине, и я оказалась на самом его берегу.       Нужно было выбираться отсюда. Я вдруг почувствовала, что дрожу. Я сильнее закуталась в мокрую от снега куртку, надеясь, что это поможет мне.       Я достала из кармана телефон и попыталась включить его. Замерз. Когда все-таки дисплей загорелся, появился индикатор зарядки, оповещающий о том, что аккумулятор заряжен всего на семь процентов. И связи не было, а значит, я не могла ни с кем связаться. Это, блять, просто праздник.       Я пошла к той стороне склона, откуда, как мне показалось, я и свалилась. К моему же несчастью, обрыв оказался достаточно резким, и мне пришлось, цепляясь руками за кусты и камни, кое-как подниматься наверх.       Хотелось есть. Хотелось спать. Хотелось завернуться в теплый плед и взять в руки горячий чай. Но не это: не холод, не лес, не одиночество.       Я совершенно не знала, что делать. Я предположила, что если пойти по следам, оставшимся, на снегу, то можно будет выбраться хотя бы к трассе. В общем, так я и сделала. Других вариантов я не видела. Разве что только умереть прямо здесь, замерзнув.       Хотелось как можно скорее выбраться из леса, и я попыталась идти как можно быстрее, но слабость в теле и холод не давали мне сделать в полной силе. Ноги подкашивались от переохлаждения, я вся продрогла. Удивительно, что я окончательно не замерзла еще ночью.       Надо же было докатиться до такого. Это ведь было так тупо — зайти в квартиру, когда мне ясно было сказано не заходить. Какой черт меня туда потянул? Я могла просто пойти туда, куда мне указал Эдвард, и избежать всего этого. Теперь что мне делать? Я была непонятно где, я не знала, как выйти из этого блядского леса, и я была на грани потери сознания: каждый шаг давался мне с огромным трудом. Мне было безумно холодно, и покрасневшие пальцы стали болеть от мороза. Я пыталась согреть их своим дыханием, но это мало чем помогало — я всю ночь пролежала на снегу, теперь мне мог помочь только костер, на котором меня и сожгли бы.       Я не знаю, сколько я шла — полчаса, час, два… Мне, честно говоря, было насрать, я просто хотела верить в то, что это сон.       В какой-то момент следы смешались и стали расходиться в разные стороны. Черт. За что?! — Нет, нет, нет! — хотелось выть от досады, потому что теперь я не знала, куда идти. Я стала оглядываться по сторонам, надеясь найти хоть какой-нибудь знак. Хоть что-то, что помогло бы мне выйти из этого леса. — Спасибо тебе, папочка. Увижу — заморожу нахрен!       Я пошла наугад. Замерзну — значит, не повезло. Другого выхода я не видела.       Головная боль не проходила, а, наоборот, даже усиливалась. Идти становилось все труднее. Сил совсем не было. Я уже была готова упасть на снег и, свернувшись клубком, смириться со своей участью. Но я продолжала идти, пусть уже и не надеясь на хороший исход.       К счастью или сожалению, среди деревьев и кустов, укутанных в белые шубы, я смогла разглядеть… тела. Мертвые тела, лежавшие на снегу, который окрасился в алый. Не знаю, как другой человек отреагировал бы на это, но я обрадовалась. Значит, я близка к выходу из леса.       Это облегчение грело. Мне действительно на какие-то секунды стало немного теплее от того, что я не умру здесь.       Я немного ускорила шаг, насколько это было возможно. Прошла мимо трупов. Я даже и не задумывалась о том, как они здесь появились, если я даже не доставала пистолет из-за пояса. С кем они перестреливались?       Каково же было мое счастье, когда я увидела трассу. Я забралась наверх по склону, еще раз поморозив свои пальцы в снегу, и выпрямилась.       Осталось вернуться в Готэм, до которого километров пять топать. Я даже не знала, куда мне идти. Хотелось найти Эдварда, но я даже…       Я вспомнила про телефон и сразу же достала его из кармана. Осталось всего три процента. Нужно было как можно быстрее найти тот номер, с которого мне писал Эдвард, и позвонить ему.       Пока я искала эту злосчастную комбинацию цифр, телефон мигнул в последний раз и выключился. — Черт! — не выдержала я. — Чтоб тебя! Ненавижу!       Я настолько рассердилась, что в порыве злости швырнула телефон на землю. От сильного удара он разлетелся на мелкие детали, что могло значить только то, что теперь телефона у меня не было.       Когда я осознала то, что сейчас сделала, меня охватила еще большая злость, теперь на саму себя. — Господи, ты же просто бесполезна! — во мне сейчас не было ничего, кроме досады и гнева. Как можно умудриться все испортить в считанные секунды?! — Черт! Черт! Черт!       Я закрыла глаза от того, что в висках резко застучало. Это заставило меня успокоиться. «Черт, ну как так вообще можно? Это кем надо быть, чтобы разом все засрать и лишить себя спасения?» Правильно: мной.       В итоге пришлось самостоятельно выкручиваться из этой ситуации. Быстро сориентировавшись, в какую же сторону дороги мне идти, я медленно поплелась по обочине трассы, шатаясь во все стороны, будто я всю ночь пила. — Итак, у меня есть отмороженные руки и ноги, разбитая голова и пистолет. И теперь нет ни Эдварда, ни телефона, ни единого шанса на выживание, — мысли вслух давали мне возможность хоть как-то забыть о том, что сейчас я невесть сколько буду ползти до непонятно чего. Я даже не знала, куда иду. Пока моей целью было просто вернуться в Готэм. — Меня ищут по всему штату. За мое убийство платят огромные деньги. А я даже ничего не успела сделать.       От этого даже обидно стало. Я ведь действительно всего лишь появилась на виду, и на меня уже так ополчились.       В этот момент мне просто захотелось доказать себе и всем, кто жаждет меня убить, что я не просто какая-то марионетка, что я тоже способна на что-то грандиозное. Что я не бесполезна.       Да, я совершила огромное количество ошибок. Да, я всегда полагалась только на Эдварда и не желала снимать розовые очки. Да, мне жилось хорошо, и я хотела больше. Я считала, что угроза смерти где-то далеко. Я не осознавала до конца, насколько же все серьезно на самом деле.       А теперь осознала. Теперь мне хотелось все исправить и доказать всем, кто я на самом деле. Все считают меня дочкой Джокера? Значит, они ее получат. Возможно, я не этого хотела, но что еще сделать, когда люди вокруг — это стадо, которое следует тупым указкам кого-то сверху?       Может, раньше мне и не хотелось признавать этой правды. Да, общем-то, и сейчас мне не особо хочется признавать того, что я — дочь Джокера. Но раз в Готэм-Сити все решают деньги и оружие, я им покажу, что я что-то большее, чем просто мишень.       Конечно, на словах это все звучало куда привлекательнее и круче. Но это было всего лишь глупыми мечтами. На самом же деле я и понятия не имела, что же мне делать, и с чего начать свою эмансипацию.       У меня не было денег и не было людей. Теперь я была совершенно одна, и полагаться на Шнапса было не актуальным. Я была уверена, что в ближайшее время нам не грозит увидеться. Связи у нас не было, а в городе было слишком опасно, чтобы в открытую искать друг друга. Оставалось просто ждать и верить, что когда-нибудь нам все-таки повезет снова встретиться.       На самом деле было невероятно страшно — понять, что теперь мне не на кого положиться, и принимать все решения, от которых будет зависеть моя жизнь, мне придется исключительно самой. Без чьей-либо помощи. Это все случилось настолько неожиданно — я была просто не готова к такому.       Конечно, теперь беззаботная жизнь — это не про меня. Теперь я абсолютно точно стала частью того самого криминального Готэма без возможности выхода из него. Даже не знаю, радоваться мне или кричать от досады?       Хотелось и того, и другого. Ведь раньше мне хотелось этого адреналина, драйва и прочей ерунды. Сейчас у меня тоже была потребность в какой-то движухе, но не в таких количествах. За те полгода, что я провела с Эдвардом, я поняла, что на самом деле мне нужен был не риск и азарт. Я просто хотела на свободу.       И это было величайшей ошибкой в истории. Из-за моего юношеского максимализма и желания быть самостоятельной я сама обрекла себя на эти вечные муки и борьбу за выживание. Теперь нужно было разгребать это дерьмо. Самой. Просто прекрасно.       Нужно было как-то начать избавляться от этой дурацкой привычки — сначала делать, а потом думать. Как показала практика, такой образ жизни ни к чему хорошему не приводит. Почти.       Начинало темнеть, когда мне, наконец, удалось добраться до Готэма. Конечно, меня это не особо обрадовало, но это было гораздо лучше, чем замерзнуть где-то в лесу или на трассе. К моему огромному счастью, ни одна из проезжающих мимо машин не остановилась возле меня. А капюшон на голове помогал мне избавиться от лишнего внимания.       Осталось избежать каких-нибудь отшельников-бандитов, решивших разбогатеть за мой счет. Вряд ли мне мог помочь пистолет за поясом с моим-то состоянием. Я все боролась желанием просто упасть. Не знаю, каким чудом мне досталась эта возможность добраться до города живой, но мне определенно кто-то наверху решил помочь. И мне это было на руку.       Я решила, что самым правильным вариантом будет вернуться в ту квартиру Эдварда, где меня и похитили. Руководствуясь правилом «молния дважды в одно место не бьет», я пошла в нужную сторону, натянув капюшон практически на глаза и сильнее замотавшись в куртку, потому что начало холодать, и меня уже трясло не слегка, а сильно. Настолько сильно, что я элементарно не могла сделать шаг, не пошатнувшись.       Я даже не знала, что буду делать, если все-таки мои предположения окажутся ошибочными. Безумно хотелось верить, что я еще поживу. Иначе, клянусь, это будет самая нелепая смерть в истории Готэм-Сити, где людей погибло больше, чем где-либо еще.       К моему огромному счастью, идти осталось совсем немного. Я даже немного ускорила шаг, рассчитывая на хороший исход, несмотря на то, что у меня невероятно болела голова и в любой момент я могла упасть.       Господи, я просто была вне себя от радости, когда мне все-таки повезло добраться до нужного дома живой. Когда я повернула на необходимую мне улицу, у меня началась какая-то паранойя, и я стала постоянно оглядываться, будто боясь увидеть кого-то, кто за мной следит. Но улица была пуста, либо же я не видела угрозы. В любом случае, мне настолько было плохо, что мне было плевать. У меня совсем не было сил, чтобы еще думать о чем-то. Я правда была готова просто лечь и не шевелиться. И, честно, даже слово «смерть» перестало быть таким страшным.       Только мысли о том, что я на самом деле могу быть сильной, грели меня и заставляли идти дальше, не сдаваясь. И я, как наивная дурочка, действительно верила в то, что я не слабачка и что я способна проявить себя с лучшей стороны.       Молясь всем богам, чтобы квартира была пуста и я оказалась в безопасности, я практически упала на дверь, открыв ее. Тихо. Настолько тихо, что мурашки по коже. Только мое рваное дыхание нарушало тишину.       Мои губы растянулись в слабой улыбке. Все-таки есть кто-то наверху, кто любит меня.       Закрыв входную дверь на замок, я практически бросилась в ванную комнату, насколько мне позволяли оставшиеся силы, на ходу снимая мокрые куртку и толстовку. Дрожащими руками я повернула кран, открыв горячую воду, чтобы набрать ванну. Я упала на колени, опустив руки под струю. Я чувствовала, как мои пальцы стало слегка колоть, но никакого жжения не ощущалось, наоборот, если бы была такая возможность, я бы сделала воду еще горячее. — О черт, все хорошо… все хорошо… — повторяла я самой себе, надеясь прийти в нормальное состояние.       Я не стала ждать, пока ванна полностью наберется. Я сняла с себя одежду и села в воду. По телу сразу же разлилось тепло, и от такой смены температуры меня практически передернуло.       Я посмотрела на свои руки. Неестественно покрасневшие ладони были в мелких ссадинах, которых я почему-то не замечала до этого. Затем я перевела взгляд на ноги — левая стопа была слегка отекшей и любое ее движение отзывалось тугой болью. Колени и голени были в синяках и царапинах, которые слегка щипало.       Я стала пытаться стереть кровь и грязь с тела. Выдавила остатки геля для душа и распределила по телу. Когда я коснулась пальцами того места, где у меня был перелом, я не сдержала в себе ругательство — снова появился отек, и кожа посинела. — Твою мать… — протянула я, прикрыв глаза. Только этого не хватало. Почему, блять, так вовремя?!       Я смыла с себя мыльную пену. Осталось смыть кровь с лица, что показалось мне самым сложным, так как я не знала, насколько все плохо. Я стала на ощупь смывать засохшую кровь сначала с шеи, с щеки (которую, к слову, я тоже умудрилась отморозить), а затем стала подниматься все выше. Вода постепенно окрашивалась в красный. Когда я дошла до виска, мне наконец удалось найти саму ранку. Решив долго не мучиться со смыванием крови, я задержала дыхание и закрыла глаза, а затем с головой погрузилась в воду. Все царапины, ранки вмиг защипало, и мне пришлось сдерживать себя, чтобы не вернуться в прежнее положение. Но все же я, прикусив язык, смогла смыть с себя всю запекшуюся кровь, и только после этого я вынырнула и смогла с облегчением выдохнуть.       Я быстро — насколько могла — помыла голову и вылезла из ванны. Обернувшись полотенцем, я вышла из в ванной комнаты и прошла на кухню, где взяла аптечку. Я вернулась в ванную и достала перекись и ватку, чтобы обработать ранку на виске и большие царапины на руках и ногах. Не то чтобы мне это было нужно, просто мне показалось, что так будет правильнее. Пришлось снова терпеть эти щипания. Пора уже привыкнуть.       Я посмотрела в зеркало. Что осталось от той девушки, которую звали Люси Джонс полгода назад? Ничего.       У той Люси были светлые волосы, которым всем удивлялись, ведь они были не крашенные. У той Люси были какие-никакие друзья, с которыми она проводила время. У нее была своя комната, где она могла закрыться ото всех. Та Люси была в безопасности, ей не угрожали чокнутые родители, и она не была на грани смерти. Да, она не раз бывала в полицейском участке, но это было всего лишь детской забавой. Наверняка бы это прошло со временем. У той Люси был шанс начать нормально жить, несмотря на все ее проколы. Несмотря на то, что она выросла без семьи. Она могла бы закончить школу и стать неплохим врачом или ученым. Она ведь так любила химию и биологию. У нее была бы работа. Она бы встретила того самого человека, который взял бы ее в жены, и у нее была своя семья. Она могла бы стать счастливой. И все ошибки ее юношества ей бы простили. Мечтать не вредно.       А что есть у этой Люси Джонс? Как у отца-психопата, зеленые волосы, которые она пыталась скрыть, перекрасив в другой цвет, синяки под глазами от вечного недосыпа, потому что постоянно нужно было переезжать и прятаться, как сурикаты, ведь иначе не выжить. У этой Люси, в ее шестнадцать, уже были шрамы. Она уже не раз была на грани смерти. Теперь ей не светила нормальная жизнь. Шанс на спасение был упущен. Криминальный Готэм — вот теперь ее дом. Преступники — ее семья, которые абсолютно не рады ей. И за каких-то пять миллионов они готовы убить ее. Ты ломаешь меня, папа. Хватит, прошу.       А смысл во всем этом? Ну получат они эти несчастные деньги, но что дальше? В чем смысл всей этой возни? Кому какая разница — кто живет, а кто умирает? В чем смысл убивать просто так, просто потому, что это весело? Я просто хочу жить.       Этой Люси теперь предстояло узнать кучу правил выживания, которые осилить практически нереально. В каждом правиле были свои исключения. Убей или будь убитой.       В один момент пришло осознание того, что все, что было — абсолютная бессмыслица. Каждое действие этой самой Люси. Каждое принятое ею решение. Каждая ее мысль… Абсолютно все было бессмыслицей. Абсолютно все было ошибкой. А может.?       Можно отрицать это сколько угодно, но эта Люси Джонс — слабачка. Она и в правду слаба и ничтожна. Что она может? Сбежать, спрятаться за спину того, кто изначально хотел ее убить? А потом жить за чей-то счет и радоваться жизни, не замечая опасности под носом? Вот и весь ее максимум. Все. На большее она и не способна. Криминальный мир — не для нее. Она не проживет в нем и дня одна. «Тебе не место здесь. Ты ничтожна. Ты слаба». Мне не место здесь.       Так всем казалось. И мне тоже. Я была не способна выжить в этом мире, полном всякого дерьма. Плевать на гены, плевать на все предрассудки. Просто нужно признать тот факт, что я сбежала по своей глупости. И теперь мне нужно ответить за свои поступки, но я просто не готова. Я была никем без Эдварда. Я не могла за себя постоять. Я, блин, даже не смогла элементарно додуматься пристрелить этого Миллера сразу, чтобы не ночевать в лесу и не отмораживать себе руки и ноги. Помогите мне.       Я поджала губы. Кто бы что ни говорил, это было правдой. Я — ничтожество. Я сама себе испортила жизнь, и теперь я была не готова что-либо исправлять. Я не знала, как. Помогите.       Как бы я себя не мотивировала, теперь я не могла убедить себя в том, что все, что делала — небесполезно. Я не верила в то, что существует что-то, что было способно хоть что-нибудь изменить. Но попытаться стоило. «Не опускай руки». Всяк уж лучше, чем впадать в депрессию и реветь.       В шкафчике за зеркалом я нашла ножницы. Я взяла их в руку, а затем перевела взгляд на свое отражение. — Можно ли сделать из говна конфетку? — мои губы искривились в усмешке, в то время, как в глазах была абсолютная пустота. — А впрочем… — я поднесла ножницы к одной крупной пряди и, разметив ее между лезвий, отрезала черные концы. — Это и не нужно. Начало конца. Или конец начала?       В раковину стали падать черные влажные пряди. Назад пути нет. Может, я и не могла избавиться полностью теперь от «той» Люси. Я не могла избавиться от тех ошибок, и я не могла их исправить. Они так и останутся со мной. Но я могу попытаться выжить. Сделать все, чтобы страдала не я. Чтобы наконец ответили те, кто решил убить меня. Кто решил посягнуть на мою жизнь ради бумажек. Новая глава в моей истории.       Нет знаний и навыков? Они будут — я уверена. Это все придет. Нет своей банды? Может, она и не нужна. Может, не всегда хорошо и правильно на кого-то полагаться. Она станет главной.       Я не знаю, кому можно доверять, а кому — нельзя. У меня нет денег. Нет машины. У меня нет того, кто бы мне помог. Да, он был. Но теперь Эдварда нет рядом. И вряд ли бы он появился по первому же щелчку. Надежда, не покидай меня.       Хочешь выжить — думай только о себе. Геройства в Готэме ни к чему хорошему не приведут. К черту Бэтмена. К черту его стремления к справедливости. Это бессмысленно.       Да, я не знала всех тонкостей криминального мира. Я не знала, как здесь все устроено. И я не позаботилась о том, чтобы узнать это. И я сама виновата в этом. Теперь ничего с этим не сделать — нужно самой как-то бороться с этим.       Рискованно? Очень. Страшно? Безумно. Но других вариантов нет. Есть. Спрятаться, дрожа от ужаса.       Мною двигало желание доказать всем, что я не просто дочка Джокера, которая ни на что не способна. Которая ничего не видела, кроме приюта. Которая не знает, как жить. Я хотела доказать всем, что я не просто мишень, за которую платят бабки. Я — человек. Я, мать вашу, Люси Джонс. Дочь самого Джокера. Может, я и не смогу быть такой же до безумства опасной. Но я смогу быть лучше хуже. И я докажу это всем. Обязательно. Не все, папочка, случается по-твоему.       Да, может пройти немало времени, пока я стану той, кого будут бояться. Но такой момент точно настанет.       Сейчас я поняла, чего же именно я хотела — признания. Я хотела, чтобы люди увидели, на что я способна. Я хотела, чтобы они увидели во мне силу. Чтобы они поняли, что не на ту напали.       Во мне вдруг зародилась надежда на то, что я смогу это сделать. Что я смогу, во что бы то ни стало, стать той, кем они не предполагают меня увидеть. Я смогу.       Только Джокер мог видеть во мне угрозу. И, знаете, наверное, он был прав, и шестое чувство не подвело его. Я ведь могла стать угрозой для него. И почему бы не стать ей на самом деле? Действительно — почему?       Раз он считал это веселым — пытаться убить меня — то я тоже смогу повеселиться. По-своему. И игра теперь будет вестись по моим правилам. Без права внесения правок. Я принимаю вызов, папочка.       Хватит ныть. Хватит жалеть себя. Хватит строить из себя жертву. Хватит полагаться на кого-то, кроме себя. Хватит мечтать. Соберись и начни действовать. Докажи им. Покажи, на что способна. Не можешь? Научись. Не получается? Пытайся снова. Пытайся до тех пор, пока не получится. Не опускай руки, что бы ни случилось. Упала — встань и иди дальше. Нет сил? Умри или заставь себя двигаться вперед. Не жалей себя. Заставь их всех поверить в твою силу. Заставь их бояться.       Теперь в отражении не было жалкой, маленькой Люси Джонс. Была уверенная в себе, сильная девушка. Та самая дочь Джокера, которая чудом выжила. Которая однажды уже смогла противостоять отцу. И которая не остановится, пока не добьется своего.       На моем лице появилась ухмылка, а в глазах загорелся огонек. Я нашла то самое. Я справлюсь.