Заморозки

Её нашли совершенно случайно во время прогулки по лесным тропкам, вдали от очередных душевных посиделок с гитарой у костра, песнями и разговорами о далёком, навсегда потерянном доме. Пугающе обострившимся, почти звериным чутьём уловили слабый источник жизни под мёрзлой землёй и кучей прелых листьев, добротно укутавших израненное хрупкое тело. Откопали, прошлись ладонью по холодной и гладкой, как у мраморной статуи шее, взяли на руки и понесли в лагерь. Велели освободить место, молча уложили на стол, подняв тяжёлый взгляд и окровавленную руку на главного виновника смерти этой девочки. Тот сдержанно кивнул в знак благодарности, но не притронулся к партизанке и пальцем, позвав вполголоса того, кто с уверенностью сможет ей помочь: –Приходи, здесь твоя, – и, не сдержавшись от ехидства, добавил. – Большевик. Намеренно исковеркал это слово акцентом так, чтобы получился "борщевик" – ядовитое растение, сорняк, который лишь при умелом и опытном обращении способен исцелять. Союз явился на зов достаточно быстро, не пропустив укол Рейха мимо ушей, на мгновение зыркнул на него недобро, но далее заигрывать было некогда. Он подошёл к девушке и, засучив рукава, положил ладони на уже начавшие подгнивать смертельные раны. Первое, что она увидела было лицо, знакомое и в то же время нет. Такое родное, доброе, грустное, усталое, такая улыбка была у дедушки из детства, когда он будил по утрам или рассказывал сказки на ночь. Её гладили по волосам, щекам, рукам, говорили всякие ласковые вещи, как ребенку, но от этого мороз прошёл по коже. Она не чувствовала биения собственного сердца, не чувствовала ничего, только дыхание, непривычно ровное, глубокое, непрерывное, даже от волнения не сбивавшееся. Будто из всех внутренних органов остались только лёгкие, которые заставляли тело проявлять признаки жизни, как странно. – Все хорошо, девочка моя. Война закончилась. Здесь её нет. Она перевела взгляд на другую сторону и, узнав одного из тех, кого люто ненавидела, кто лишил её дома, семьи и друзей, кого она за людей не считала и готова была разорвать голыми руками, не почувствовала, на удивление, ничего. Полнейшая апатия, невесомость, слабость и печаль. Кристальная ясность того, что в суете и мести отныне нет никакого смысла, ибо все одинаково обречены и прокляты. Рейх снисходительно хмыкнул и поднял повеявший холодной звёздной синевой взгляд на своего оппонента. Союз помог девушке встать со стола. – Напомни, как тебя зовут? – нахмурившись, будто запамятовал, спросил Союз. – Аня, – ответила она, и зачем-то повторила, обводя взглядом присутствующих: – Аня. А может, не повторила, а это Отчизна в лице человека без определенного возраста, с тёплыми руками, глазами и улыбкой, в военной форме почему-то двадцатых годов и красной звездой на фуражке, позвала её? Аня вдруг заплакала и прижалась к груди Союза в попытках хотя бы на время укрыться в тепле от неизбежности, которая уже наступила и ничего с этим не поделаешь. Ничего не исправить, не повернуть вспять, не вернуть загубленную, хочется верить, что не за зря, жизнь. А вокруг стояла небольшая группка немцев с выражением торжественной скорби на бледных лицах с заострёнными скулами и едва заметными тенями под глазами, в глубине которых отражалась сама вечность. Как на похоронах. У офицера же, принёсшего её сюда, ещё и кровь на руках, которая при нервном втирании в ладони издавала слабый сладковатый металлический запах, который заглушался игольчатой свежестью мороза. Когда девушка более-менее пришла в себя, Союз произнёс, внимательно глядя на неё: – Тебе придётся быть с ними. – Она же ни черта не понимает по-моему,– послышался тут же резкий голос Рейха, который стоял, скрестив руки на груди. – Ну, сделай так, чтобы понимала, – голос Союза был спокоен и вкрадчив, он покосился на Рейх, лукаво прищурив глаза. – Или разучился? Тот невнятно пробурчал что-то в ответ, но принялся за дело. Рейх обхватил голову девушки руками, сильно надавив на виски, так, что она вскрикнула: его руки оказались ледяными, хватка беспощадной и болезненной, но, к счастью, длилось это всего пару мгновений. За которые в ней явно что-то изменилось. Восприятие немного поменялось, будто только что с неё сорвали маску, а под ней оказалась другая, позволяющая ей понимать чужую речь, мысли и нравы. Но и прошлого своего она ничуть не забыла. – Эй, ты слышишь меня? –донеслось до нее будто сквозь туман, рассеяло морок образов и событий, того, что было и чего не было, обрывки воспоминаний и мечтаний своих и чужих, которые удивительным образом складывались в единую картину, где главными героями были двое, тесно и неразрывно переплетённые между собой. Это откровение поразило её до глубины души и она смогла лишь утвердительно кивнуть. – Да. – Вот и славно. Аня перевела взгляд на Союз, который ободряюще улыбнулся ей и притянул к себе Рейха, прильнув к его губам. Тот охотно ответил на ласку. Аня не застала, как эти двое растворились в воздухе, продолжая нежиться в объятьях друг друга, её уже вели по лагерю, проводили незамысловатую экскурсию. С кем-то она успела познакомиться, но имён пока не запомнила, только лица, особенно одного парня, с веснушками и большими серыми глазами, печальными и глубокими, как далёкое Северное море. Тайком, пока рядом никого нет, он вложил в её ладонь свой железный крест, и накрыл своей рукой. Долго-долго смотрели они друг на друга, прекрасно понимая без слов. – А ведь если б не война, мы бы никогда не встретились, – произнес он. – Точнее, если бы не смерть, – поправила она, почувствовав мимолётное прикосновение его губ к щеке. Затем он пропал, а она, постояв какое-то время на ветру, зашла в палатку, которую ей выделили. Легла на матрас и лежала, глядя в потолок. То ли кожа её стала тоньше, то ли углы креста были слишком острыми: кололись, будто шипы розы, оставляя красные подтёки, но её уже ничего не удивляло, ничего не волновало, голова на удивление была пуста и легка. Она дремала под мерное позвякивание музыки ветра над входом.