Заморозки

— Привет. — Привет. — Как тебя зовут? — Адольф. — Сколько тебе лет? — Пятнадцать. — Что ты здесь делаешь? — Чай пью. Кстати, очень вкусный. — Спасибо… Поглядывая с легким шоком и некоторым напряжением на несуразного подростка, сидящего за его столом и пьющего из его кружки душистый травяной напиток, охотник стряхнул с плеча тяжелую винтовку, служащую в качестве охотничьего ружья, и поставил ее в угол. Добычу, связку из четырех куропаток, демонстративно положил на стол, и, тщательно подбирая слова, вновь обратился к незванному гостю, который смотрел на него широко раскрытыми глазами, будто был наивен и не понимал, куда попал, либо притворялся таковым — охотник решил, что второе: — Я искренне верил в тебя и твои идеи, — задумчиво произнес он, садясь напротив и подперев голову руками, — пока не оказался на Восточном фронте. — О чем ты? — нахмурился тот, в голосе его чувствовалось искреннее непонимание и интерес: что же будет дальше. Охотнику вдруг стало неловко и немного страшно. — Неужели, не помнишь ничего? Пивной путч, еврейский вопрос, борьба за жизненное пространство и чистоту германской расы… Тот отрицательно и несколько раздраженно мотал головой, чем окончательно сбивал охотника с толку. — Я всего лишь художник. Я пишу картины и создаю то, чего впомине нет. Могу даже показать. Хочешь? Охотнику ничего не оставалось, как согласиться: в этом мире, полоном чудес, абсурда и непостоянства не место закостенелым стереотипам. Они вышли из достаточно обжитой и уютной землянки на улицу под мелкий моросящий дождик. Там зябко переминаясь с ноги на ногу, слегка сутулясь, держа руки в карманах, а фуражку — натянутой чуть ли не до носа, стоял Рейх напротив невесть откуда взявшегося мольберта и рассматривал изображение на холсте. Когда он повернулся, приподнял головной убор за козырек, чтобы лучше видеть людей. Адольф вдруг возбужденно завизжал, как фанат при виде кумира, и бросился Рейху на шею, чуть не сбив с ног. Реакция того была примерно такой же бурной: он приподнимал парня над землей, сильнее прижимал к себе, трепал за волосы, целовал в макушку и щеки. Оба смеялись, как умалишенные. — Где ты пропадал все это время?! — излишне резко, но, все же, по-доброму проворчал Рейх. — Я именно таким тебя представлял! — не услышав, либо не захотев отвечать на вопрос, благоговейно произнес Адольф, слегка дрожащей рукой прикасаясь к лицу Рейха. Тот взял его руку в свою и внимательно посмотрел в глаза, совершенно ясно уловив в них, что окунаться в омут прошлого в нынешних условиях, когда жизнь по-настоящему, а не гипотетически одна, было бы неблагоразумно. Он прижал его к груди, признавшись, как сильно скучал, после чего кивком головы и улыбкой поздоровался с охотником, показав ему жестами, чтобы тоже молчал на эту тему. Впрочем, тот понял всё без Рейха, а также стало для него открытием, вполне естественным, но отчего-то все равно волнующим стало то, что у этих двоих глаза одинаковы и характер: инфантильный, вспыльчивый, переменчивый, упрямый, надменный, творческий с щепоткой черной ненависти ко всему сущему — типичный злобный гений, до смешного невезучий и недальновидный. Но Родину, как и родителей не выбирают — их не только стыдятся, но и любят, невзирая на очевидные недостатки, иногда находя и в них свое очарование, которое посторонним не понять. Охотник перевел взгляд чуть дальше, на картину и изумился еще сильнее, до холодного пота по спине. На белоснежном холсте почти с фотографической точностью, не считая небольших подтеков была изображена его землянка, фигура Рейха напротив нее и следы падающих капель дождя. Он посмотрел наверх, на плачущее небо, затем — на подошедшего к нему художника. — Нравится? — горделиво задрав нос, спросил Адольф. — Очень, — рассеянно сказал охотник. — Вот и забирай себе. Дарю! Тот настолько растерялся, что и не сразу сообразил, что ему только что сказали. На секунду разозлившись на неповоротливость нового знакомого, художник зарычал и закатил глаза, затем резко подошел к мольберту, взял картину и понес в жилище, сам же выбрал место для нее на стене и повесив, отошел на несколько шагов, уперев руки в бока и удовлетворенно кивнув. — Надо же! Как-будто всегда тут висела, — произнес охотник, удивившись насколько органично вплелся новый предмет в окружающий интерьер. — Как-будто и не картина это вовсе, а окно… — Отчасти так и есть. Присмотрись внимательней. Косой дождь поливал землю с еле слышным шумом, плащ Рейха и останки листвы на деревьях колыхались на несильном ветру, а в темной глубине землянки было различимо какое-то движение: охотник и художник готовили ужин при свете самодельных свечей.