Заморозки

Wo die schwarze Seele wohnt Ist kein Licht am Horizont. "Reise, reise" Rammstein

Ему снился сон, а, может, это было взаправду - в мире без четких границ какого-либо рода отделить реальность от вымысла очень сложно. И нужно ли, если и сам ты - не более, чем звездная пыль, мираж, видение, исчезающее с первыми лучами рассвета где-то там, на другом конце бытия... Этот пустынный, безмолвный, суровый и сумеречный берег был ему не чужд. Он частенько месил сапогами его холодную мелкую гальку, хрустящую подобно косточкам рыбешек, рачков и других обитателей загадочных водных глубин. Океан сегодня был спокоен, он вздыхал и колыхался, будто огромный черный кит с лунными бликами на спине. Спящее чудовище, древнее, непознанное, опасное, пахнущее свежим, прохладным, чуть солоноватым бризом, немного водорослями и сладковатым духом ракушек. Но эта ночь была особенной: тягостной, удушливой, тошнотворной, которая подобно облюбованному чертями болоту, затягивала все дальше и глубже не зависимо от желаний и намерений несчастного путника. Чем дальше продвигался он вдоль кромки воды, старательно облизывающей землю, тем более четко различал силуэты вдали. Их было двое. По поведению, жестам и рваным отголоскам разговора, доносящегося до путника, было ясно, что они препираются друг с другом, но в то же время выполняют одну работу, а значит замолкают на короткие мгновения, помогая друг другу вытаскивать тела из воды. Путник вдруг остановился, застыв на мгновение, будто пронзенный тысячью иголок тонких, темных, острых, как у морских ежей, когда заметил труп у своих ног, немного подгнивший, облепленный песком, словно бронзой, увешанный гирляндами подводных растений. Он отошел на пару шагов в скорбном и благоговейном уважении к павшему, хотя совсем его не знал, но тут же наткнулся на другого. Приглядевшись внимательней, путник заметил, что почти все побережье было усыпано телами моряков, рыбаков и прочих утопленников. Все такие разные по сословию, возрасту, национальности, но смерть ни с кем не церемонится, бесстрастно уравнивая всех своими ужасными отметками и отравляющим воздух и душу смрадом. Именно из-за него, а не из-за каких-то сентиментов путник прикрыл лицо ладонью и истекал слезами, шмыгая носом. Тем временем, океан неустанно выбрасывал на берег новые порции жертв, наслаивая одних на других и отталкивая подальше от себя. Вдруг его позвали по имени. Две пары глаз в ожидании глядели на путника. Он хорошо знал этих людей, точнее не людей, а бестелесных созданий, которые обычно пребывают в этих образах. Знал он и то, что по крайней мере, от одного из них зла ожидать не приходится, во всяком случае, лично он не был свидетелем обратного. Он понимал, что работы у них только прибавляется и лишние руки были бы очень даже кстати, с искренней радостью приняли бы его помощь, но отчего-то он замешкался, догадавшись, что совсем не за этим его сюда привели... Холод, сумрак и тишина были милее его натуре, чем устроенное перед ним светопредставление, рассеявшее мглу и тлен, вдохнувшее подобие жизни в это гиблое место и заблудшие сюда души. Десятки тысяч мертвецов обернулись птицами и взметнулись в чистое голубое небо, вольно расправив крылья над искрящейся на солнце водной гладью, по-чаячьи громко и наперебой окликая тех, кто остался на земле и, конечно же тех, кто этой самой землею является. Не сказать, что путник был в восторге от столь разительных перемен в окружающей среде, но был польщен, что они были посвящены лично ему. В знак благодарности за симпатию, пускай сиюминутную и, возможно, обманчивую, наиграл незатейливую, лаконичную и меланхоличную мелодию на губной гармошке с изображением орла и руны, которая была его талисманом на протяжении многих лет жизни и остается до сих пор по воле носителя этой символики и его верного товарища.