Лёд и пламя

Дружба между мужчиной и женщиной, за редким исключением, бывает чревата либо разочарованием в любви, либо разочарованием в дружбе.

***

      Петя знал Лену Степанову с детства, с тех самых пор, как попал в группу четы Мишиных. Он знал её лет так десять, может, чуть больше, а может, чуть меньше. На самом деле ему казалось, что он знал Степанову всегда. Он помнил её маленькой девчонкой, смертельно бледной и страшно худой, но такой бойкой, что ни один парень бы с ней не сравнился. Она билась на прыжках, тёрла большие синяки на бёдрах, злилась на себя и била лёд пяткой конька, а потом стирала слёзы и всё равно заходила на следующий прыжок, чтобы ещё раз упасть и удариться. И так тысячу раз, пока не получалось. Лена Степанова никогда себя не жалела. И он сам, признаться, восхищался такой её самоотверженностью и преданностью любимому делу. Завидовал немного, потому что у самого так не получалось, как у неё, но восхищался.       Петя уже и не помнил, как и при каких обстоятельствах они познакомились, слабо теперь понимал, как так получилось, что они подружились, и совершенно не осознавал того, как та маленькая девчонка, что любила подшучивать над ним когда-то, вдруг превратилась в его самого близкого друга.       Они всегда дружили втроём: он, Лена и Женька, который был младше их на целый год, что, впрочем, никогда и никому в глаза не бросалось, и который пришёл к Мишину примерно в то же время, что и сам Петя. Сказать, к кому Лена тянулась больше, Гуменник не мог. Он об этом и не думал никогда. Она просто всегда была рядом, всегда между ними, готовая в любую секунду прийти на помощь и поддержать. Лена была с ним, когда он, не сдерживаясь, рыдал от боли в коленях в раздевалке, а она едва ли не с такой же болью в глазах, только душевной, а не физической, растирала какой-то мазью повреждённые коварной болезнью суставы. Она была рядом, когда Женя, неудачно приземлившись с Акселя, сломал ногу и лежал в гипсе, целый месяц не имея возможности не то что тренироваться, а даже ходить без помощи. Они оба, в свою очередь, были с ней, когда она после нелепого и очень неудачного падения порвала связку и, старательно скрывая своё разочарование, несколько недель провела, не вставая с постели. А спустя всего три месяца Елена Степанова, несмотря на все предостережения врачей, покоряла олимпийский лёд Пхёнчхана, крепко сжимая зубы от страшной боли. И никто тогда понять не мог, откуда она взялась такая, с какой планеты прилетела. Она со всем и всегда справлялась, во всём добивалась успеха, будто бы и не замечая преград, не позволяя себе ни секунды быть слабой. Железная леди, настоящая Снежная королева, поднимаясь на верхнюю ступень пьедестала главного турнира своей жизни, улыбнулась одними лишь уголками губ, а потом, придя в номер, упала прямо на пол, и сама подняться больше не смогла.       Безупречный фасад вдруг дал трещину. Травмы, копившиеся годами, больше не позволяли продолжать заниматься любимым делом. Яркая звёздочка, долгое время светившая и для самого Пети, и для многих других, вдруг погасла. Привычная улыбка сошла с её лица, сменяясь извечной мрачностью и молчаливостью. Лена Степанова теряла сама себя и вместе с тем теряла лучших друзей.       Петя, к тому моменту уже как целый год тренировавшийся в другой группе, и Женя, всё ещё продолжающий бороться с последствиями неприятной травмы и с самим собой, в один миг оказались слишком далеко от неё. Общение, лишённое прежних встреч, общих тем для разговора и тех глупых шуток, которые понимали только они трое, постепенно сходило на нет. Степанова по-прежнему отправляла им открытки на праздники и время от времени приходила на соревнования, чтобы поддержать, поздравляла с победами и крепко обнимала, когда случались неудачи. И то ли по причине того, что виделись они не чаще, чем раз в месяц, то ли потому, что они теперь были почти взрослые, а только Пете Лены стало катастрофически не хватать. Объятия её казались страшно желанными, а цитрусовый запах, исходивший от её волос, в которые он так любил зарываться пальцами, опьянял до одури. Она почти оправилась, смотрела на него с прежней игривостью, улыбалась широко и почти что искренне, говорила много-много и сразу обо всём. А он оторваться от неё не мог и глазами то и дело на губы спускался, такие алые, в меру пухлые, с россыпью мелких трещинок и небольшим еле заметным шрамиком в самом центре. Одёргивал себя и головой тряс, выбрасывая оттуда ненужные мысли. Пытался всеми силами вернуться к её затянувшемуся монологу, но нить терял окончательно. И только её глубокий ровный голос звучал внутри, проносясь по всему телу мурашками.       Позволив себе всего раз непозволительное и коснувшись себя с мыслями о ней, Петя испытал такой по силе своей стыд, которого никогда до этого не испытывал. Но остановиться уже не получалось. Он сжимал рукой налившийся кровью член и, прикрыв глаза, тихо шептал её имя. А потом, при следующей встрече, посмотреть ей в лицо не мог, потерянно бегая взглядом из стороны в сторону.       Степанова же перемен в приятеле, кажется, не замечала, а может, просто не хотела замечать. С головой окунувшись в учёбу и постановку программ воспитанникам своего именитого учителя, она моталась между университетом и Юбилейным, как и всегда, не жалея ни сил, ни времени. В жизни её появились новые друзья, постепенно вытеснявшие Петю из девичьего сердца. Лена с ним почти что не общалась долгие месяцы, и только по пёстрой ленте социальных сетей он мог понять, что у неё всё хорошо и без него. От подобных мыслей в груди что-то болезненно щемило и нос неприятно пощипывало. Она на фотографиях обнималась с Глебом, пришедшим, по всей видимости, ему, Пете, на замену; корчила смешные рожицы с Лизой, как маленькая девочка; выделывала на льду несложные элементы и просто выглядела… счастливой. Была ли то ревность или что-то иное, а только мысли о том, что Степанова теперь один на одни осталась с их бывшим общим другом (совместных снимков с которым у неё, впрочем, не было, ну или по крайней мере в соц. сетях она их не засвечивала), да ещё и общалась непозволительно много с другим мальчишкой, пусть и младшим по возрасту, но вполне себе красивым и перспективным, рождали в фигуристе удивительное сочетание гнева и отчаяния, не дававшее ему вздохнуть спокойно.       Спустя ещё какое-то время Петя стал замечать, что всё чаще и чаще Лена говорила ему о Жене, причём рассказывала она о каких-то незначительных абсолютно вещах, которые ни ему, ни кому бы то ни было ещё знать было не интересно и не нужно. А вот она эти вещи знала, и это знание, очевидно, заставляло её чувствовать некоторое удовлетворение. Сидя на закрытой трибуне, Степанова сжимала кулаки, когда катался Петин главный противник и практически незаметно стирала слёзы, когда тот, прихрамывая на правую ногу, скрывался за тяжёлой дверью после неудачного проката. Пете и самому от такой картины плакать хотелось, но он теперь был мужчиной, сильным и зрелым, а вовсе не тем мальчишкой, коим являлся раньше. Ему плакать по такой ерунде больше было нельзя. Но внутри тем не менее всё на куски разрывалось, когда он видел, как она на Женьку смотрит, нежно, с собачьей преданностью, словно в любую секунду готова упасть ему в ноги, если он только попросит.       По злой иронии судьбы и в лучших традициях сопливых мелодрам, Женя на девушку так не смотрел и, пугливо опуская голову, проходил мимо неё, не роняя ни слова. Она закусывала губу, провожая его взглядом, и тяжело вздыхала, ощущая, как ком под рёбрами разрастается, вытесняя всё остальное.

***

      Лена точно не знала, когда это началось. Просто в очередной раз приняв приглашение Мишина посетить их тренировку, она вдруг поняла, что смотрит только на него. Не интересовали её ни Глеб, его соперник и её почти что лучший друг, которому она обязалась помогать с новой программой, ему совершенно не дающейся; ни новичок Миша, которым она восхищалась чисто по-спортивному и с котором уже давно хотела познакомиться; ни Лиза, что-то шуточное ей вечно бросавшая, а теперь заходившая на очередной Триксель. Только он был на льду. Только его движения она замечала. Только его ещё не до конца оформившиеся на половину мужские, на половину мальчишечьи линии притягивали её взгляд. Его волосы, черты лица, глаза, плечи, руки, ноги — в нём всё было совершенно.       — Мне вот этот кусок не нравится. Там связка с руками неудобная.       — Что? — переспросила она, потерянно глядя на стоящего рядом Глеба.       — Лен, всё хорошо с тобой?       — Вполне, — девушка пожала плечами наигранно-беззаботно и помахала Лутфуллину рукой, прося ещё раз показать трудную связку.       Лена честно пыталась сосредоточиться на работе, но то ли воздух на ледовой площадке сегодня был не таким, то ли полнолуние приближалось, то ли ещё что-то столь же невероятное и, по её мнению, совершенно бредовое должно было случиться, а работать у неё не получалось. Взгляд вновь и вновь возвращался к Жене. Она видела, как он заходит на сложнейший для него Флип, как отрывается ото льда, как поднимается высоко-высоко и… как потом падает на холодную скользкую поверхность, срывая с её уст негромкий испуганный вскрик. Она боялась за него больше, чем боялась за себя, и молилась молча всем известным богам, чтобы он поднялся и не больно ему было.       Он же, не понимая её чувств, но внутренне, чисто интуитивно ощущая, что что-то было не так, робко смотрел на неё издалека, не рискуя подойти хоть на шаг ближе, и застенчиво улыбался, словно показывая этой улыбкой, что он ей не способен дать абсолютно ничего из того, что она хочет и заслуживает получить.       Лето заканчивалось, наступала осень. Глеб улетел на Гран-при, и Степанова вдруг нашла в себе силы, а в поездке подопечного — повод больше не появляться на льду Юбилейного. Училась, читала книги, писала конспекты, до крови стирая пальцы. Вроде, даже помогало.       Листы календаря переворачиваются с невероятной скоростью, на дворе уже декабрь, и в преддверии чемпионата России Питер накрывает сильнейшей метелью. Лена стоит у окна, вглядываясь в уличную белизну и слушая, как за стеклом воет северный ветер.       «Плохой знак», — думает она, стараясь всеми силами уйти от подобных мыслей, но предчувствие чего-то плохого её никак оставлять не хочет.       Смотрит короткую с замиранием сердца и сжатыми до скрежета зубами, а по окончании ещё сильней волнуется. Знает, что радоваться пока нечему. Первое место — промежуточно, улететь может в любой момент. И оно улетает. Так обидно и по-глупому уходит другому, тому, от кого вообще не ждали победы. И вот мальчишка, в интервью когда-то говоривший, что мечтает с ней познакомиться, что она его вдохновляла, когда каталась ещё, теперь плачет в уголочке от счастья, а она — рыдает на трибуне от чего-то непонятного.       Сильная и мужественная, прошедшая через десятки травм и тысячи падений, она сильней цепляется за поручни и практически с воем сгибается пополам. Все с трудом удерживают пугающее желание ткнуть в неё пальцем. Кто-то в наглую фоткает, но ни единое фото не остаётся незамеченным. Охрана быстро находит наглецов и настоятельно просит избавиться от улик неожиданной слабости.       Её друг детства, её теперь больше, чем просто друг, больше, чем все остальные мужчины в этом мире, скрывается за дверью, а она чувствует, как у неё сердце рассыпается на миллионы осколков. На большом экране транслируют повтор самых запоминающихся моментов чемпионата, и все видят его покрасневшие от солёной воды глаза.       Сбегает с трибуны и на ходу стирает слёзы вместе с косметикой. Она Женьке определённо нужна сейчас. Она не может быть слабой. Бежит по коридору, натягивая сильней капюшон. Лишь бы ничего не случилось… Она справится, много раз справлялась. А он вот может и не победить в этой утомительной бесконечной борьбе с самим собой, такой ещё юный, нежный и неопытный.       Выбегает к раздевалкам, настойчиво игнорируя головную боль. Успела во время. Он как раз открывает дверь, медленно-медленно, будто бы надеясь, что кто-то подойдёт и успокоит его, но в то же время тихо и осторожно, чтоб его такого никто не видел. Лена медлит. Сжимает кулаки до белизны и кусает губы в кровь.       — Женька, — дёргает его за рукав костюма, — такое бывает. Это спорт. Не переживай, пожалуйста, слишком сильно. У тебя ещё будет шанс всем и всё доказать.       — Давай ещё скажи, что понимаешь меня, — с непривычной злой насмешкой отвечает он, заставляя девушку отшатнуться в недоумении, выпуская из рук чёрную упругую ткань. К глазам вновь подступают слёзы.       Он говорит с ней грубо и улыбается страшно, не так, как обычно. Нежный скромный мальчик, которым она восхищалась, которого она теперь, кажется, любила, в эти самые минуты умирает в нём в страшных муках.       — Ты о чём, Жень? — её тихий голос предательски дрожит, и она крутится по сторонам в надежде, что длинный коридор по-прежнему пустует.       — Я устал, Лен, — говорит парень, потирая всё ещё красные от эмоций глаза. — Давай поговорим в другой раз, — громко выдыхает и, не дожидаясь ответа, скрывается за дверью раздевалки. Лена кивает в пустоту и, опустив потяжелевшие веки, чувствует необычайную, почти что болезненную скованность во всём теле. Сжатые в кулаки ладони едва ли удаётся разжать. По взмокшей от волнения спине бегут мурашки. В голову что-то бьёт, будто бы протыкая виски. Стоять на ногах ровно больше не выходит.       Женя уходит, и Лена думает о том, что вернётся сюда позже, когда он придёт в себя. Проходит час и другой, она вновь идёт по этому коридору, словно крадясь. Ей нужно снова поговорить с ним, хотя бы попытаться, а то мало ли что случиться может. Да и кто, кроме неё, лучшей когда-то подружки, сможет понять его и утешить как следует. Такие мысли, конечно, успокаивают, но не так сильно, как ей того бы хотелось. Уверенности в ней лишь немного прибавляется, и она, перебарывая себя, ускоряет шаг.       Подходит ближе и слышит отчётливо заразительный смех, обволакивающий всё пространство. Как ребёнок, смотрит тайком и чувствует вдруг, как осколки рухнувшего вниз сердца врезаются глубже в органы, проходя насквозь. Он смеётся. Ему уже весело. И это не так плохо. Плохо то, что вместе с ним, краснея от смущения смеётся одна из новых героинь отечественного спорта, скромная красавица Аня Щербакова.       Мир девчачьих грёз в один миг рушится, превращаясь в мелкую пыль. Она — героиня дней минувших, ни ему, ни другим совершенно точно больше не нужная, ни как друг, ни как кто-то ещё. У него теперь другая жизнь, а детство… давно закончилось. Плакать не выходит, хотя и хочется. Слёзы кончились. Поэтому девушка смиренно кивает самой себе и медленно вдоль самой стены уходит.       — Ты уже видела его? Он, вроде, пришёл в себя. Можешь поговорить с ним, — произносит Миша, ни с того ни с сего перед ней возникший.       — Нет. С ним уже есть кому говорить, — выдавливает она сквозь искусственную улыбку, продолжая гордо шествовать по темнеющему вдали коридору.       Заходит за угол и сползает вниз по стенке, усаживаясь прямо на холодный грязный кафель. Не нужна больше, что тут поделаешь, думает Степанова, пытаясь успокоиться. Но лучше совсем не становится, даже наоборот.       — Ты как? — раздаётся сбоку, но она на источник звука даже не смотрит. И без этого понимает отлично, кто поддержать её пришёл. — Я видел, ты убежала с трибуны. И… у тебя глаза красные, — парень осторожно подбирает слова, боясь задеть ещё больнее. Зря старается. Больнее уже просто некуда, и так внутри сгорело всё жгучим пламенем, можно с ней не осторожничать.       — Всё хорошо. У меня всегда всё хорошо, ты же знаешь.       — Знаю, — выдыхает спортсмен, не зная более, что стоит ещё сказать и стоит ли вообще что-либо ещё говорить.       — Со мной ведь что-то не так, да? — девушка поворачивается в его сторону, ища в потерянных глазах не то, что поддержку, хоть что-то, что дало бы ей ответ на странный вопрос.       — О чём ты?       — Я какая-то не такая ведь, правда? Меня не любит никто, — Лена печально ухмыляется, будто в данном факте было хоть что-то забавное, а потом глаза обратно к противоположной стене возвращает, не найдя в чужих радужках ответа.       — С чего ты взяла? Тебя тут все любят. Фанаты облепили выход с трибуны, лишь бы тебя увидеть. Да и сами спортсмены к тебе за автографами бегают, Саша Трусова, Марк…       «Он меня не любит», — хочется сказать ей, но она сдерживается.       — Что по поводу тебя? — девушка его перебивает, предрекая эту длинную и скучную речь, направленную только на то, чтобы её успокоить, но никак не на то, чтобы в итоге сказать правду.       — А что со мной?       — Я нравлюсь тебе? Мы же друзья, ты можешь мне честно сказать, если что-то не так, — это пренебрежительное «друзья», слетевшее с её языка, звучит просто по-смешному. Друзья? Серьёзно? Пете и правда хочется засмеяться в голос, срываясь на жгучую истерику. Она им обоим больше не друг, не ему, не Женьке. Она для них обоих что-то большее и меньшее в то же время, что-то кардинально отличающееся и далёкое от обычного понимания дружбы. Он сам с ней дружить не хочет, а Женя… он об этом старается не думать. Друзья же — это не на всегда. И плевать на глупые детские клятвы, они совсем другие теперь, с другими интересами и взглядами на жизнь. Они слишком разные и чувства, движущие ими, тоже поразительно отличаются. Она в конце концов женщина, красивая, источающая жизнь и ту необычайную, загадочную женскую энергетику, которую ни ему, ни кому бы то ни было другому из мужчин было не дано понять, но которая тем не менее заставляла его идти за ней попятам, смотреть пристально, не отводя взгляда, и пылать таким пугающе-мерзким, как ему самому казалось, первобытным желанием, которое в той или иной степени испытывает каждый юноша его возраста при виде девушки. Это же природа. Это естественно. Стремление продолжить род, гормоны и всё такое. Петя биологию хорошо знает и темой этой плотно занимался в последнее время. Вот только оправдать себя всё равно не выходит, точно так же как не получается избавиться от тянущего, щекочущего чувства вблизи паха, что всякий раз возникает, когда он видит Лену и чувствует её запах.       — Лен, я… не знаю, что сказать. Ты красивая и… — вытягивает он, буквально по букве собирая слова, а слова — в простые бессмысленные предложения. Надеется было, что она перебьёт его и не даст закончить, а то он наговорит ей сейчас чего-нибудь не того и закончится в один момент их передружба и недолюбовь. Лена его внутренним мольбам внимает и, ничуть не меняя интонации, произносит фразу, которая долго ещё эхом раздаётся в Петиной голове.       — Переспи со мной, Петь, — такие желанные и вместе с тем слишком не правильные, не искренние её слова встают в его собственном горле комом и не дают проглотить скопившуюся во рту слюну. Он хмурится и смотрит на неё недоверчиво, будто бы она шутит над ним сейчас, как когда-то любила шутить. Только шутка эта, если и правда это именно она, Пете кажется чересчур жестокой. Она бьёт в самое сокровенное, в то, что ни родители, ни младшие братья, ни друзья, ни кто бы то ни был другой не знает. Она бьёт по самому больному, попадая ровно в цель.       Петя теряет дар речи на какое-то время и быстро-быстро моргает, словно желая выбросить весь этот бред из головы. Она же точно шутит. Ему же, может, вообще послышалось. Так ведь не бывает. Так и не должно быть. Однако, когда его минутная паника подходит к концу и он чётко видит, наконец, какими глазами она смотрит на него, каким стеклянным и холодным вдруг становится её взгляд, он понимает: она вовсе не издевается. Теперь вся надежда ложится исключительно на слуховую галлюцинацию.       — Что? — переспрашивает Петя, улыбаясь совершенно по-идиотски.       — Я говорю: займись со мной любовью, сексом, поимей меня — как хочешь в общем.       Верить в эти слова ему совсем-совсем не хочется. Секс — это же по любви, а не так, как она хочет, просто чтобы спрятать, перекрыть чем-то душераздирающую боль за другого парня, с которым не дано и не сложилось. Секс — это же что-то такое… такое… сложное, непонятное и грязное, когда это так происходит. Ведь одно дело трогать себя в душе с мыслями о ней и совсем другое действительно заняться с ней этим, прям вот по-настоящему.       — Лен, послушай, — что говорить дальше, парень сразу не решает. Путёвые мысли наотрез отказываются посещать воспалённый гадким воображением, успевшим за считанные минуты нарисовать порочные картинки, мозг. Нет, он не может поддаться столь низменному желанию, которое, признаться, больше ему таким не кажется и которое так соблазнительно подсовывает всё новые и новые мысли на этот счёт. Он с ней так поступить не может. Поиметь её? Ни в коем случае. Таких, как Лена, можно только любить, в постели и в других местах. И он готов. А вот она, он уверен, нет. И он, пытаясь совладать с собой из последних сил, говорит ей об этом. — Ты сейчас расстроена, и потом ты…       — Неважно, что потом будет, — девушка его вновь прерывает. Голос её грубоватый, осипший от нервов и боли звучит слишком резко, не позволяя даже помыслить о том, чтобы с ней спорить. — Я сейчас хочу себя любимой и нужной почувствовать, пусть даже не по-настоящему, с тобой. Ну так что?       «Не по-настоящему, а как тогда?» — спрашивает сам себя Петя. Чтобы он любил, а она принимала? Чтобы потом в глаза ему смотреть не смогла? Чтобы всё между ними, всё то, за что он старательно цеплялся, закончилось? Нет-нет, так точно не пойдёт. Он повторяет это про себя много раз, но отказать ей всё равно не выходит. Его объяснения ей точно не нужны, только его тепло и сила, которой его как мужчину наделила природа и которая заставила бы её почувствовать себя в безопасности.       Петя тяжело вздыхает, опуская взгляд в пол, и нехотя кивает утвердительно, добавляя к этому жесту тихое «хорошо».       — Поехали ко мне, — шепчет она, поднимаясь с пола и отряхивая с чёрной джинсовой ткани песок. Тянет его за собой к выходу, как тряпичную безвольную куклу и оставляет у самой двери, пока сама бегает за вещами.       «Может, стоит уйти сейчас? Она успокоится и всё само собой разрешится», — произносит про себя фигурист, но это более не звучит убедительно. Мужское начало берёт над ним верх. Он хочет её сегодня, несмотря на все сопутствующие обстоятельства. Он хочет её навсегда. Чтобы только его и ничья больше. Чтобы ни Женя, которого он ненавидит с этого дня лютой ненавистью, ни какой-нибудь Глеб, который, как он думает, определённо хотел бы сделать с ней нечто подобное, прикрываясь дружбой, чтобы вообще никто и никогда не волновал её сердца и не притрагивался к её телу. Чтобы был только он. Чтобы Лена только его была, а он — только её.       — Я вызову такси. Пойдём, — девушка быстро возвращается и тяжело дышит, будто после пробежки. Не выглядит взволнованной ни секунды и снова хватает его за руку, утягивая куда-то.       Дорогу Петя помнит плохо. Перед глазами мелькают огни, на улице снова метёт, а в голове мысли разные бушуют, не давая сосредоточиться. Лена молчит, и парень тоже не рискует говорить, хотя ему бы очень хотелось сейчас это сделать. Не важно о чём. Да хоть об ужасной погоде. Только бы больше не молчать. Только бы избавиться от напряжения, не того, что концентрировалось в районе паха и совершенно не хотело отступать в предвкушении грядущих событий, а того, что делало голову тяжёлой и виски сдавливало.       Оказавшись в незнакомом районе, фигурист с опаской озирается по сторонам. Всё вокруг ему видится ненадёжным, опасным для красивой и хрупкой Лены, и он едва сдерживается, чтобы не сказать ей об этом, чтобы не попросить её в приказной форме вернуться обратно к родителям. Потому что она не должна жить одна здесь. Лучше с кем-то, чтоб под защитой всегда быть. Например, с ним.       Она молча подходит к парадной, молча вызывает лифт, молча отпирает входную дверь и так же молча проходит внутрь, небрежно бросая ключи прямо на пол. Она злится или грустит. Петя, если честно, не очень понимает, что она чувствует. Вполне возможно, что и то, и другое.       — Проходи. Чувствуй себя как дома, — дежурно произносит девушка, неаккуратно скидывая обувь. Зажигает свет в прихожей, и парень возвращает себе возможность видеть дальше собственных рук. Её квартира маленькая и чистая, на стенах поклеены светлые обои безо всякого рисунка, на полу лежит небольшой прямоугольной формы ковёр. Налево из прихожей открывается вид на половину небольшой кухни, совмещённой с гостиной, а прямо, за закрытой дверью, по всей видимости, располагается спальня. В квартире тепло и пахнет чем-то сладким, какой-то смесью цветочных духов, спелого апельсина и булочек с корицей, которые Лена так любит. Петя вдыхает полной грудью, заполняя лёгкие до отказа, намереваясь оставить в них мельчайшие частички аромата её повседневного быта. — Я в душ схожу, а ты разувайся, раздевайся… Куртку можешь в шкаф повесить. В холодильнике есть лазанья, если ты голодный. Разогрей и поешь, — добавляет Степанова, скрываясь в ванной. А юноша, следуя её совету, прячет пуховик в шкаф на вешалку и почти что по-хозяйски проходит на кухню прямиком к холодильнику. Ему бы хотелось чувствовать себя здесь не просто, как дома, а на самом деле дома, хотелось разделить с хозяйкой квартиры не только душевное страдание и постель, но и что-то большее.       Готовить Лена не умеет. Это он помнит прекрасно, поэтому вся еда в её холодильнике из доставки или круглосуточного магазинчика с другой стороны дома. Но это не страшно, думается ему, он ведь может взять готовку на себя, благо, делать это умеет и делать это любит. Одёргивает сам себя, пожимая плечами. Не в ту степь он куда-то завернул. Она ему просто поесть предложила, а не жить вместе, а он напридумывал себе тут небылиц каких-то. Она вон даже за такси ему заплатить не позволила, хотя он на это рассчитывал, цинично доказывая, что грёбаный джентльмен, а не урод какой-то, который на всё готовенькое приехал, чтоб попользоваться и забыть. Он же не мальчик по вызову, в конце концов. Хотя пока что именно так оно и выходит.       Есть Пете не хочется, и в холодильник он заглядывает просто так, из любопытства. Занять себя решительно нечем, остаётся лишь телефон и самобичевание. Интернет-порталы изобилуют новостями об итогах чемпионата, а Sports публикует пост о том, что «олимпийская чемпионка Елена Степанова отказалась общаться с журналистами после неудачного выступления Евгения Семененко». Листает комментарии, злясь из-за неоправданной грубости и злостных насмешек. И почему люди не могут иногда промолчать?       — Новостая помойка, — произносит Петя, хмуря брови и с глухим стуком опуская телефон на стол.       Лена возвращается из душа довольно быстро и, не обращая внимания на гостя, будто бы и забыв уже о его существовании, включает чайник. Она выглядит явно лучше. Петя подмечает малейшие в ней изменения. Растёкшаяся тушь из-под глаз исчезла, распаренные щёки покрывает живой румянец и, кажется, даже дышит она гораздо ровнее, чем раньше. Наливает кипяток в кружку и бросает туда пакетик, тянется за телефоном и близко подносит экран к лицу.       — Тебе не стоит сейчас… читать новости.       — Почему? — спрашивает девушка без всякого удивления, и сама прекрасно зная ответ. — Там про Женьку гадости пишут, да? — она хмурится и кусает алые губы.       — Ага, — кивает Петя, добавляя про себя, что гадости там не только о нём. Да и плевать ему в целом на Женьку, как она его обычно называет. Какое ему вообще должно быть дело до чужого человека? Ну да, дружили когда-то, а сейчас общаются дай бог раз в полгода и только руки жмут при встрече, не от большого желания, а потому что так в обществе принято.       — Надеюсь, он не станет читать это всё. Люди бывают… такими злыми, — говорит Степанова с глубоким знанием дела, помня прекрасно, как оно бывает обычно, когда на тебя ни с того ни с сего тазик со всем известным содержимым выливают журналисты и горекомментаторы. Сама проходила через это ни раз и до сих пор проходит, но это-то ладно, она ведь потерпит. Привыкла уже давно к подобному, а вот Женька не привык. Его это может ранить смертельно, так, что потом не то, что кататься, а жить не захочется от горьких анонимных слов. — Господи, за что ему это всё, — Лена ставит кружку обратно на стол, сделав из неё всего лишь один глоток, и закрывает лицо руками.       — Не плачь, — шепчет Петя, подходя к ней вплотную почти и руки на плечи закидывая. — Ленк, не плачь, а. Всё хорошо с ним будет. Он же мужчина в конце концов. Он справится со всем.       — Ты думаешь? — ей на самом деле важно услышать ответ, может, не очень правдивый, но способный внушить хоть какую-то надежду, которой и так уже не осталось совсем.       — Конечно, — он обнимает её, притягивая ближе, и позволяет себе опустить подбородок на её макушку. Она рядом с ним такая маленькая и хрупкая — сожми чуть сильнее и сломается. Но Петя её сжимает ещё крепче, выдавливая кислород из лёгких, потому что она в его руках — самое правильное и приятное, что только может быть. Собственное поражение, на счёт которого она, к слову, ни высказала никакого сожаления, он уже и вовсе забывает. Только она у него остаётся, домашняя, уютная, прекрасная.       — Просто он так много работает. Он всегда много работал, но сейчас особенно. Он же вообще себя не жалеет, понимаешь, Петь? Он до полуобморока тренируется и четверные эти долбит сотнями. У него все локти в кровь разбиты и ноги со спиной все синие. Он заслужил эту путёвку на Олимпиаду, понимаешь? Он должен туда поехать. Где справедливость в этом мире?! Почему так случается?! — её голос дрожит, и слёзы из глаз опять капают. Она вся трясётся и вздрагивает от рыданий. Ему её чисто по-человечески жалко и как мужчине жалко тоже. Не о нём переживает. Ну и пусть. Главное, чтоб счастлива была, и чтобы глаза её, самые чистые и светлые из всех, что Петя только видел за свои двадцать лет, всегда радостью искрились, а не туманились от слёз.       — Если заслужил правда, то всё у него будет, Лен, — говорить о сопернике в спорте и жизни в подобном ключе ему неприятно, но это сейчас совсем неважно. Только бы она успокоилась, только бы эта боль, что терзает внутренности, хоть чуть-чуть меньше стала. Да он бы всю её себе забрал и Женькину боль тоже на себя бы взял, если бы это ей помогло. Тогда бы она, он уверен, улыбалась, а не билась в истерике. Вот только это невозможно совсем. И боль, сколько ею не делись, меньше не становится, а лишь разрастается от каждого упоминания её причины.       Лена поднимает на Петю взгляд, запрокидывая голову, и тянется к его губам, слегка касаясь. Он нервно отшатывается от неожиданности и смотрит на неё с плохо скрываемым испугом.       — Ты же помнишь, зачем я тебя позвала? За утешение спасибо, но мне другого хочется. Понимаешь же? — парень нехотя кивает, вспоминая, для чего она его за собой сюда притянула. Становится совсем не по себе. Голова идёт кругом, и ноги отказываются слушать. Лена молча идёт в спальню, и он, не чувствую под собой пола, по инерции движется за ней. Она останавливается у кровати, тормозя и его самого. Смотрит на незаправленную постель так, будто сама её впервые видит. И Петя надеется, что она одумается сейчас и откажется от этой безумной идеи. Но если такое вдруг случится, то ему будет обидно немного. В этом он признаётся себе со скрипом, всё ещё не желая принимать свою истинную натуру со всеми её странными помыслами.       — Поцелуй меня, Петь, — девушка переходит на шёпот и поворачивается на сто восемьдесят, становясь лицом к лицу с ним. Не дожидаясь ответной реакции, сама тянется к краям его толстовки и выжидающе смотрит, пока он не соизволит поднять руки. Когда же он это делает, она сбрасывает тяжёлую толстую ткань, обнажая его красивое загорелое тело. Смело до живота дотрагивается, в том месте, где гладкая кожа граничит с поясом джинсов, скользит кончиками пальцев выше, очерчивая чёткие мышцы напряжённого пресса, до самой груди поднимается. — Поцелуй меня. Ну же… — Лена не просит, она требует. И он вынужден подчиниться. Осторожно её губ касается своими в поцелуе, робком и неумелом поначалу. За учёбой и тренировками как-то совсем времени на личную жизнь не оставалось, оправдывается Петя, внутри осознавая отчётливо, что дело тут совсем в другом. Просто ему никогда и не хотелось личную жизнь иметь ни с кем другим, кроме Лены. Губы у неё, оказывается, такие сладкие, слаще мёда и самого сахара. Целовать их приятно, и он больше не может оторваться. Впитывает через поцелуй её отчаянье, кусает несильно и языком водит, зализывая ранки. Петя всегда был способным учеником, и тут он тоже быстро учится.       Самовольно опускает её на кровать и помогает избавиться от тёмно-синего свитера, мягкость которого не сравнится с мягкостью её кожи. Смелеет заметно, видя перед собой её полуобнажённое тело. Целует горячее и глубже, цепляясь своими большими руками за тонкую талию.       — Раздень меня, Петь, — произносит Лена, уворачиваясь от очередного поцелуя, свою изящную шею подставляя.       — Уверена? — спрашивает парень, не рискуя всё ещё к чему-то более интимному прикасаться. Ладони от одних лишь впалых боков её огнём горят, думать о другом и не хочется, хотя глаза то и дело останавливаются на красивых холмиках, скрытых чёрной тканью.       — Уверена, — отвечает она смело, и сама уже тянется к застёжке на спине, быстро сбрасывая ненужную вещь. Петя млеет от открывшейся перед ним картины и против собственной воли руки вперёд вытягивает, накрывая сочную девичью плоть. Груди её идеально в ладони ложатся, что вызывает в нём странное удовлетворение. Они будто созданы специально под его размер, чтоб удобно было трогать их и сжимать. Сдавливает руку чуть сильнее, срывая с её губ глухой стон. Мечтает лишь о том, чтобы она так только для него стонала, чтоб только под его ладони её плоть подходила, чтоб никто другой её так не касался, как он сейчас касается.       — Лен, я должен предупредить, — опомнившись вдруг, произносит Петя. — У меня это впервые.       — У меня тоже, — уверенно заявляет она, откидываясь на выставленные назад локти. — Тем лучше. Мы же друзья, поможем друг другу, — последняя фраза звучит, как что-то лишнее. Она ранит больно, до самого сердца. Он уже было и забыл, что они всего лишь друзья и что она совсем по-дружески отдаётся ему этой ночью.       Её пальцы прячутся в его отросших волосах, взъерошивая неснятую после старта укладку. Она тянет его к себе ближе, инстинктивно разводя ноги шире и позволяя ему устроиться между ними. Всё это кажется чем-то правильным и нужным, потому она совсем не переживает. Ей с ним уже хорошо и будет ещё приятней.       Поцелуями парень спускается на шею и ключицы, доходит до груди и ещё ниже, до самой кромки свободных домашних штанов.       — Сними ты их уже, — Лена недовольно стонет, и тянется к собственным штанам, спуская их вместе с нижним бельём. Торопится так, будто боится передумать, хотя знает, что этого не случится. Она просто всегда нетерпеливой была, а сейчас особенно. Двигается выше к изголовью кровати, раскрывая перед ним округлые бёдра, выставляя напоказ истекающее соками естество.       — Ты так прекрасна, — заворожённо произносит Петя, глубоко вдыхая. В спальне совсем жарко, хочется и самому уже избавиться от давящих неприятно джинсов. А ещё в спальне пахнет похотью, приторно-сладкой и такой манящей похотью, что разум Петин в миг затуманивается. Он судорожно расстёгивает ремень и высвобождает, наконец, жаждущую женской ласки восставшую плоть. Опускается между её ног, готовый и страшно желающий овладеть ею. Но она вдруг вытягивает подрагивающую ручку вперёд, притормаживая его.       — Погоди, — совсем тихо, в тон ему произносит девушка, и фигурист боится до смерти, что она передумала и не хочет теперь ему свою девственность отдавать. Но ей, по правде, нет дела до того, кому принадлежать будет её первый раз. Её остекленевшие глаза хранят в себе прежнее безразличие, пусть и скрытое дымкой страстного желания. Лена вытягивает руку в сторону и достаёт из ящика прикроватной тумбочки квадратик поблёскивающей в тусклом свете фольги.       Петя сжимает губы крепко-крепко и почти что усмехается своей собственной глупости. Она подготовилась, вот только не к его приходу. Она ведь не его сегодня ждала, не его пригласить к себе хотела, не для него холодильник едой набила, хотя сама дома не ела никогда. Всё это было не для него. Её изящное тело, её сладкие поцелуи, её томные стоны… Всё другому предназначалось. Тому, за кого у неё сердце долгие годы болело, тому, за кого она всё бы в этой жизни отдала, тому, кто её не желал больше принимать. А он… Он тут чисто случайно оказался. Найди её в том тёмном и холодном коридоре кто-нибудь другой — тот же самый Глеб, который определённо не отказал бы подруге в поддержке, или же Макар, точно так же, как и человек, из-за которого она страдала, провалившийся сегодня по полной и, вполне возможно, тоже решивший пойти поплакаться туда, где никого нет, — она бы без всякого сомнения отдалась бы им. Потому что ей в целом было не важно, где и с кем. Главное, что уже не с тем, с кем мечталось.       Пауза затянулась. В воздухе повисла звенящая тишина. Тяжёлая обида давила на сердце, которое стучало в груди, как бешеное, билось о рёбра, рискуя вот-вот выпрыгнуть наружу. Петя смотрел на неё с разочарованной улыбкой, она на него — с грустью и пониманием того, что он её раскусил. Положив злосчастную упаковочку рядом с собой, Лена опустила руки вдоль тела и отвернулась к окну, давая парню полную свободу впервые за этот вечер. Захочет уйти? Пусть уходит. Она сама справится со всем, или на крайний случай найдёт кого-нибудь другого, кто ей точно не откажет в подобного рода помощи. А слюни на неё многие пускают, Петя знал об это прекрасно. Захочет продолжить? Ещё лучше. Тогда даже искать не придётся. Всё само собой получится.       Недолго думая, фигурист тянет руку к упаковке и, шурша фольгой, вытаскивает содержимое. Раскатывает латекс по болезненно пульсирующему члену и двигается ближе к ней, по-прежнему не вызывая никакой реакции.       «Лучше уж я, чем кто-то другой», — говорит про себя, медленно толкаясь в неё. Стонет громко, в унисон с ней. Прикрывает глаза, наслаждаясь девственной узостью её плоти. Подаётся назад и вновь толкается до самого конца, разрывая тонкую преграду.       — Лена, — зовёт её по имени, пряча раскрасневшееся лицо в изгибе женской шеи. И подумать не мог, что так приятно будет, совсем не так, как самому себя удовлетворять.       Целует её мягко, ловя губами прерывистые выдохи. Ей с ним хорошо. Ей нравится. Есть ли в этом мире нечто большее, чем это? Разве способно хоть что-то доставить большее удовольствие, чем созерцание её прекрасного юного тела, гнущегося под ним в томительной неге? Он входит в её разгорячённое лоно снова и снова, пытаясь выстроить чёткий ритм. Ему хочется быстрее, сильнее, чтобы довести подругу до предела, а потом сделать это ещё раз и ещё. И так много раз за ночь, чтобы она не думала про своего несостоявшегося любовника, чтобы только его образ отпечатался в её сознании, чтобы она полностью его стала, без остатка.       И пусть пару раз Лена в порыве запретной незнакомой до сей поры страсти называла его чужим именем, он лишь глубже в неё толкался и целовал ещё нежнее, заставляя забыть о том, кто не принял её неозвученных чувств, кто не был заинтересован в ней ни капли.       Совсем не так как в кино, но совершенно точно так, как в реальности, он кончил быстрее, хотя и терпел изо всех сил, а в итоге всё равно не выдержал. И смотрел на неё после этого виновато, будто что-то плохое сделал.       — Дай мне руку, — попросила она, и парень повиновался. Опустив его пальцы на своё начало, Степанова чуть надавила на его ладонь, прикрывая глаза. — Потрогай здесь. Вот так, — и Петя, конечно же, делал так, как она ему сказала, тёр с сумасшедшим старанием набухший клитор, смотрел на неё с прежним восхищением, а про себя думал. Думал о том, как часто она трогала себя так, как это делал он, так же хорошо ей тогда было, или он делает лучше, и случалось ли хоть раз, чтобы она о нём думала, закрывая глаза, представляла ли его, полностью обнажённого, скользящего между её бёдер.       Когда же всё заканчивается, Лена двигается на вторую половину кровати, позволяя ему лечь рядом, и устремляет потерянный, лишённый любых эмоций взгляд куда-то в пустоту. Не роняя ни слова, она разрешает ему смотреть на себя, изучая, словно под микроскопом, самые маленькие и незаметные детали.       Её глаза слишком яркие и насыщенные для этого серого города, зелёно-карими огоньками они горят даже в темноте, излучая непробиваемую уверенность и извечное спокойствие. Но стоит заглянуть в них чуть глубже, как шквал эмоций водопадом обрушивается на смотрящего. В её глазах океаном плещется боль вселенского масштаба, боль за всех и за каждого, изредка разбавляемая тёплой тлеющей верой в людей. Её кожа, обычно бледная, такая, что все венки будто бы видно, приобретает особенно болезненный оттенок. Она безотрывно смотрит в одну точку, лениво потирая замёрзшие плечи. Она молчит бесконечно долго, и от этого молчания у Пети в голове нервно пульсирует. Он глядит на неё снизу вверх, по-прежнему наслаждаясь красотой её профиля. Как у истинной аристократки, настоящей королевы, у Степановой длинная и тонкая шея, острый чуть выдающийся вперёд подбородок, слегка вздёрнутый нос и ровный в меру высокий лоб. С такой, как она, в средневековье писали картины. Воплощение всего самого прекрасного, страстная и нежная одновременно, она сидит в кровати и думает о чём-то настолько глубоко и серьёзно, что, кажется, и вовсе перестаёт замечать его рядом. А он с каждой секундой, что глядит на неё, всё глубже и глубже падает в бездонную пропасть из собственных чувств.       — Ленка, — произносит Петя хриплым тихим голосом, и Степанова от неожиданности вздрагивает, медленно переводя взгляд на парня.       Чуть прищурив глаза, покачивает головой и вопросительно мычит.       — Это всё… одноразовая акция, или… — замирая от неловкости после каждого слова, фигурист громко сглатывает слюну, размышляя над окончанием фразы. Лена продолжает выжидающе смотреть, но уже не на него, а насквозь. — Или у нас с тобой будет продолжение? — наконец выдавливает он, едва ли не жмурясь от неоднозначности собственной фразы и её пустеющего за доли секунды взгляда.       — А оно тебе вообще надо? — спрашивает девушка, ничуть не заинтересованно и даже несколько огорчённо. Петя коротко кивает, молясь о том, чтобы тусклый свет зимней луны не раскрыл ей всю глубину его смущения и ярко пылающих от этого самого смущения щёк. — Зачем? — вопрос окончательно выбивает из колеи. На некоторое время он выпадает из реальности, ища на задворках сознания все возможные аргументы. Но таковых едва ли находится с тройку, потому что все остальные не кажутся убедительными. Она ему просто нужна и всё тут. Без всяких объяснений и доказательств.       — Ты хороший человек, Лен. Ты красивая и умная… — начинает он, проклиная себя мысленно за банальность и неубедительность слов.       — Это всё? — интересуется она, вскидывая выразительную тёмную бровь.       — Нет-нет, не всё, конечно. Я вообще готов просто нести ответственность за то, что произошло, да и за тебя тоже. Я ведь не сволочь какая-то: получил и бросил. Нет, я так не сделаю, — тень улыбки на мгновение касается её алых губ, но тут же исчезает. Комната вновь погружается в тяжёлое молчание.       — Ты не обязан. Мы не в шестнадцатом веке, чтоб жениться из-за такого.       — Да нет же! Я просто хочу этого. Ты нравишься мне. Сама же знаешь прекрасно. Зачем спрашиваешь? — возмущение волнами изливается в откровенные слова. И чтобы хоть сколько-нибудь снизить градус напряжения, Петя неожиданно резко хватает девушку за руку. Сжимает непозволительно сильно для столь хрупкого, как она, создания, будто бы надеясь таким образом показать, до какого отчаяния она довела его в считанные часы, когда он уже и не надеялся, и не мечтал оказаться с ней в одной постели, выцеловывать её хрупкие ключицы, гладить её бёдра, погружаться в её изящное гибкое тело, срывая с девичьих уст пронзительно-громкие стоны. Столько раз представлял, как будет любить её вот так, по-взрослому, как возьмёт её полностью и как сам отдастся ей до последней капли. Но то были мечты, грязные и недостойные её желания, которые он прятал в себе последние несколько лет.       — Я бы не спрашивала, если бы знала, — пожав плечами, говорит она.       — Действительно, — заключает фигурист, принимая полусидячее положение. — Я тебя люблю, Лен, — тихо произносит он, заставляя её и без того большие глаза распахнуться ещё шире. Её ненаигранное удивление передаётся ему в виде очередного смущённого порыва: отодвинувшись в сторону, юноша выпускает из своей руки её руку и негромко кашляет.       Она выглядит так, словно ни на секунду не подозревала о его чувствах, словно все эти десятки и сотни комментариев, летевших под посты про неё или него от фанатов, каким-то чудесным образом прошли мимо Лены, захватив с собой ещё и неисчисляемое множество каверзных вопросов, на которые ей так сильно не везло на интервью.       — Ты ведь меня не любишь, я прав?       — Любовь — дело наживное. Приходит, а потом уходит.       — Грустно звучит как-то.       — Ну как есть. Я поломанная вся, побитая: и внутри, и снаружи. Ты просто пока не видишь этого. А потом увидишь и любовь сразу пройдёт.       — Послушай, если тебя кто-то обидел или бросил или предал, то мне очень жаль. Но я же другой человек. Ты мне дорога. И я хочу быть с тобой. Если считаешь, что любовь может ещё прийти, раз сразу не случилось, как у меня, то просто попробуй… быть со мной.       Лена смотрит на него удивлённо, приоткрыв рот. Ей такого раньше не предлагали, точно не в подобной манере. Теряется на секунду, раздумывая над ответом, и не придумывает ничего лучше, чем одиноко кивнуть.       — Так ты… согласна?       — Согласна. Давай попробуем.       — Тогда… иди ко мне, — кажется, так говорят в кино и книжках. И Петя очень боится, что в жизни может не сработать, но она всё же к нему ближе двигается и вновь падает в его жаркие объятия.

***

      Через день она, как ни в чём не бывало, вновь открывает дверь Юбилейного. Соревнования, а вместе с ними и все нервы остались позади. Теперь только показательные, а потом короткая пауза и очередное погружение в сложный и муторный тренировочный процесс. Однако её приближение рабочего времени несказанно радует. И эта радость перед грядущим выражается у неё в нескончаемом желании делиться возродившимися эмоциями с окружающими. Она долго сплетничает с Лизой, дурачится с Глебом, даёт автограф Саше Трусовой, которая давным-давно мечтала с ней познакомиться, и даже Марка поздравляет с победой, позволяя ему себя приобнять за плечи. Из неё энергия бьёт ключом и на всех хватает. И Пете чертовски нравится наблюдать за ней такой со стороны.       — Давайте теперь общий снимок сделаем, — радостно выкрикивает Саша Галлямов, поднимая вверх свою длинную руку с зажатым в ней телефоном.       — Лен, можно тебя? — раздаётся за спиной. Степанова крутится, и кадр выходит смазанным. Она, впрочем, обещает поучаствовать в импровизированной фотосессии чемпионов, но только потом. Сейчас резко не до этого становится. Лиза понимающе кивает и утаскивает за руки удивлённых и крайне любопытных парней.       — Конечно! Ты что-то хотел? — её губы трогает лёгкая улыбка. Что ж, она рада, что с ним всё хорошо.       — Прости меня за прошлый раз. Я был не в духе, ты просто под горячую руку попала, так сказать, — Женя чешет затылок, взъерошивая волосы, и опускает глаза в пол, боясь посмотреть на девушку.       — Я не злюсь, Жень.       — Тогда мир? — он вытягивает руку вперёд для рукопожатия, и Лена хоть и не очень охотно, но на примирительный жест всё-таки отвечает. Рука у Женьки холодная, длинные пальцы слегка подрагивают, в точности как у неё самой. Они вообще с ним похожи во многом, думает она, скользя изучающим взглядом по его лицу. Любят учиться, болеют за Барселону и смотрят одинаковые фильмы. От этих мыслей она едва ли не смеётся, наконец, отпуская его кисть из собственного плена.       — Мы и не ссорились.       — Вот ты где, — произносит Петя с откровенным удивлением, словно и не стоял последние пятнадцать минут чуть поодаль, наблюдая за ней. Обхватывает за талию, притягивая ближе в собственическом жесте и с вызовом смотрит на соперника. Она теперь его, целиком и полностью. А Женя своё уже упустил, хотя на деле и не претендовал никогда на сердце подруги.       — Извини. Ты, должно быть, звонил…       — Раз пять.       — Я телефон в твоём рюкзаке оставила. Он на беззвучном ещё.       — Вот ты, конечно, Ленка моя… — делает акцент на последнем слове, чтобы уж точно никаких сомнений не осталось ни у кого.       — Ну? Кто я? Давай договаривай, — она с энтузиазмом подыгрывает его абсурдному спектаклю, краем глаза наблюдая за реакцией желанного зрителя.       — Ничего. Просто моя Ленка, — целует её в самую макушку, ставя жирную точку в этом коротком показательном выступлении. — Пойдём, там начало скоро. Мне ещё переодеться надо.       — Хорошо. Я буду через минуту. Иди.       — Ладно, — Петя машет рукой бывшему другу и спешно уходит, оставляя свою теперь уже не просто подругу с полной уверенностью, что больше никто к ней прикоснуться не посмеет.       — И что это было? — усмехается Женя, искренне, по-доброму, прям как в детстве. — Вы встречаетесь?       — Вроде того. А что?       — Да ничего, — он пожимает плечами, пряча руки в карманах. — Хорошо смотритесь вместе. Так, кажется, говорят. В любом случае я рад за вас, — нет в его словах ни капли фальши, он радуется за них, как за себя самого, и этой своей радостью снова и снова бьёт её сердце.       — А у тебя как на личном? — зачем-то спрашивает Лена, не желая слышать ответ.       — У меня? Да никак, — Женя задумчиво щурится, выдерживая короткую паузу, а потом продолжает. — У меня, знаешь ли, времени и сил не остаётся. Я вон в метро сплю. Учёба — моя девушка. Я с ней и за кофе вместе, и домой, и из дома, и в постель — везде в общем, — звучит весьма убедительно, но легче почему-то не становится. Потому что толку-то от его свободы всё равно нет, как нет у неё ни шанса, чтоб его заполучить однажды. — Мне тоже пора идти. Так что увидимся потом, — парень улыбается ей напоследок, а у неё внутри всё опять стынет. Не нужна ему. Окончательно и бесповоротно. — Увидимся, — тихо произносит Лена, опуская голову.