Лёд и пламя

«Молчание громче крика. Разочарование сильнее ненависти»

***

      Лиза подходит к нему медленно и осторожно, выглядывает из-за шкафчиков и бесконечно долго молчит. А он, глубоко погружённый в сжирающие всё внутри мысли, с каким-то реальным сумасшествием разглаживает едва видимые складочки на лежащей рядом спортивной кофте.       Раздевалка опустела, и Туктамышева снова чувствует себя некомфортно, как и весь последний год глупого избегания, откровенного игнора, детского отвода глаз и… пустых бессмысленных отношений с Андреем.       Когда Миша, наконец, отвлекается от собственной кофты, идеально сложенной, без единого измятия, и скользит невидящим взглядом в противоположную сторону, Лиза цепляется рукой за пластмассу шкафчика, с характерным звуком царапая материал. Он задерживается на ней всего на несколько секунд, но она успевает заметить, как его лицо, прежде молодое и красивое, хоть и безумно серьёзное, вдруг стало совсем другим. Белая гладкая кожа теперь кажется мертвецки-бледной с болезненно-зеленоватым отливом у самых губ и под глазами, покрытой россыпью мелких и более крупных морщинок. В серых стеклянных глазах, утопающих в густых светлых ресницах, гаснут последние искры. Они выглядят по кукольному пустыми, почти прозрачными и вместо обычной хитрости или же нерушимого спокойствия излучают такую печаль, что от одного лишь их взора становится трудно дышать.       Лизе хватает доли секунды, чтобы утонуть в них, погружаясь в непроглядную пучину душевной боли и жгучей, разрывающей внутренности безысходности. Слова долго не хотят произноситься, хоть фигуристка и пытается выдавить из себя какой-нибудь звук.       — Ты… — голос сипнет. Лиза кашляет и бьёт себя по груди. — Ты как?       Ужасно тупой вопрос, думает она, но больше ей спросить нечего, а спросить хоть что-то сейчас определённо нужно, чтобы не стоять над душой безмолвным призраком и не различать в нём с каждым мгновением всё больше и больше признаков его удручающего состояния.       — Нормально, — произносит он звеняще-безразлично, будто бы всё внутри вдруг покрылось самым холодным льдом.       — Правда? — зачем-то добавляет девушка — она и сама прекрасно видит, что нет. Миша молчит. — Мы с Глебом и Матвеем хотели на Акселя посоревноваться. Кто проиграет, заказывает пиццу на всех. Не хочешь к нам присоединиться?       — В другой раз…       — Послушай, Миш. Я знаю, что ты чувствуешь. По крайней мере догадываюсь. Но нельзя же себя возненавидеть после этого. Ты правильно в интервью сказал, что такое бывает. Со всеми ведь бывает, — последнее утверждение скатывается к вопросу, и Лиза закусывает губу, вдруг ощущая, какая же мерзкая на вкус её дорогая помада. Хочет помочь, не так просто спрашивает, чтоб совесть не мучила, а искренне переживает. Вот только сделать ничего не может. Как тут поможешь, когда ему не нужна её помощь, когда ему ничья помощь не нужна? Когда он сидит на одном месте несколько часов к ряду без единого движения. А вокруг все шумят и смеются.       Да как вы смеете так себя вести, думает Лиза, когда он прям на ваших глазах тает, всё сильнее сливаясь с белёными стенами, когда он превращается в жалкую тень самого себя. Друзья, мать вашу! Туктамышева негодует, и это негодование изливается в бессмысленные претензии, которые она без всякой осторожности высказывает парням из раздевалки. Они хмурятся и прячут глаза, но в итоге всё равно ничего не делают. Они его, вроде как, за своего не считают. Уважают, конечно, но боятся, особенно сейчас.       «Какие вы дети ещё», — произносит про себя фигуристка, когда замечает, как они от неё также начинают шугаться. Вот только ему от этого легче тоже не становится.       — Со всеми, просто с кем-то непозволительно часто, — его голос звенит острым металлом и отбивается от стен, создавая эхо.       — Ну хочешь… — фигуристка нервно оглядывается по сторонам, не зная, что именно предложить, чтоб облегчить его терзания, — разбей кулак об стену, сломай здесь что-нибудь. Я никому не скажу, честно. Тебе же легче станет. Не хочешь так, тогда просто накричи на меня, можешь… даже ударить, — красная помада мешается на губах с солоноватой кровью. Она сама не верит в то, что говорит. Ударить её? Серьёзно? Непробиваемая дура!       Коляда смотрит на девушку с ожидаемым скепсисом, а потом вновь отводит взгляд, мгновенно теряя интерес.       — Помада дурацкая, — выдыхает он, добавляя уже про себя, что помада такая же дурацкая, как и сложившаяся ситуация. — Не используй её.       Лиза покорно кивает, выдавливая из себя короткое «ага». Вопреки его желанию и недвусмысленному молчанию в ответ на все её странные предложения она не уходит. В раздевалке жарко и душно, а ещё пахнет сыростью и потом. Туктамышева морщит нос, но продолжает стоять на месте. Будто бы он оценит.       — Ты зачем так напрягаешься, Лиз? Я тебе кто? Брат, парень, муж? Я больше даже не твой любовник. Так к чему эти старания? Чего ты от меня добиваешься? — её аккуратные брови ползут вверх, прямиком на лоб. Она смотрит на него с лёгким удивлением и даже губу перестаёт кусать. Пытается в голове сосчитать все его слова, но и без этого понимает: за последний год он сказал ей раза в три меньше, чем сейчас.       — Я хочу, чтобы тебе стало легче, — шепчет Лиза, теребя серебряный замочек на кофте.       — Легче, — он громко выдыхает и, опираясь руками в диван, тяжело поднимается на ноги. — Серьёзно? А с хера ли мне должно полегчать? От того, что я разъебал телефон об стену? Или от того, что я поругался с женой и довёл её до истерики? От того, что в этот раз мне не желали смерти в интернете? А, нет! Знаю! Мне должно полегчать от того, что императрица Елизавета впервые за год снизошла до разговора со мной! Если последнее, то прости, но ты слишком высокого мнения о себе. Ты мне не поможешь. Просто… свали, — парень без размаху бьёт кулаком по двери чужого шкафчика, оставляя там заметную вмятину. Стоит далеко, даже в её сторону не смотрит и говорит так, будто сам с собой. Точно с ума сходит.       Туктамышева мешкает, не знает, что ещё ему можно сказать, или же ей и правда будет лучше уйти сейчас.       — Сука! — выкрикивает он, не отрывая покрасневшего кулака от железной дверцы, и сильно жмурит глаза.       — Мишка, — шепчет фигуристка, едва сдерживая страх перед ним, таким неизвестным и непонятным. Сама из последних сил борется с саднящей и подступающей вязким комом к горлу горечью за него, всё ещё любимого и желанного.       Подходит со спины, тихо, на носочках, и утыкается в белую футболку носом и губами. Обнимает за талию, вдыхая родной запах, невесомо скользит руками вверх по груди и плечам. И Миша её почему-то не отталкивает, хотя она уже себя подготовила к этому мысленно. Он только тяжело вздыхает, а потом кладёт свои холодные руки поверх её тёплых. Лиза не помнит, чтоб его руки когда-нибудь мёрзли, а тут он словно снег в них часами держал, настолько они ледяные. Новая волна грусти прокатывается внутри неё, обволакивая все органы, вынуждая опять искусывать губы в кровь, лишь бы самой не заплакать и не закричать.       — Уходи, Лиз. Ты мне не нужна. Мне никто сейчас не нужен. Хочу быть один, — желает казаться убедительным, но голос дрожит до жути и ладони крепче жмут к телу её собственные. Миша Коляда страшный врун. Но он не хочет, чтобы она уходила и один он, что бы ни говорил, быть тоже не хочет.       — Неправда! — восклицает девушка. — Ты не хочешь. Я знаю. Чувствую.       — И что, мы так и будем стоять с тобой до ночи?       — У меня нет ничего, чтобы могло тебе помочь. Поэтому я могу подарить тебе только объятия. Мне очень жаль.       — Почему?       — Просто… жаль, — от её рук и от её слов он медленно-медленно, но всё же оттаивает. — Я скучала по тебе, — голос ненормально хрипит, а глаза щиплет от солёных капель, но Туктамышева по-прежнему держится, не собираясь бросать его сейчас.       — Я тоже.       — Если бы я только знала, что с тобой творится, я на всё бы забила, на всех бы забила. Я бы пришла к тебе. Я знаю, что у тебя жена и всё такое, но мне было бы плевать. Потому что у меня душа за тебя болит, Миш, — предвосхищая вопрос, произносит брюнетка, перехватывая руки на его талии.       — Ты плачешь. Мне казалось, что это я должен плакать.       — Тогда плачь, Миш. Плачь, — говорит она, отрываясь от его спины и аккуратно поворачивая к себе лицом. Его прекрасные, самые яркие и самые чистые для неё глаза покраснели. Тонкие губы тронула больная, натянутая до лёгкой судороги улыбка — жалкий отголосок его обычной игривой.       — Я не могу. Мне нельзя. Я же, в конце концов…       — Можно, Миш, — мягко, но уверенно прерывает Лиза. — Сегодня можно. Мужчины тоже плачут, даже самые сильные и стойкие. Помнишь? Эмоции — это нормально.       И он почему-то слушает её, то ли больше не в состоянии удерживать в себе немые страдания, то ли просто потому, что это она и она рядом.       Туктамышева, всполошившись, обхватывает ладонями его лицо и стирает с него все до одной слезинки с пугающей старательностью, про себя отмечая, что его впавшие щёки такие же холодные, как и его руки. Прикрыв глаза, он плачет перед ней, всё ещё немного стесняясь, а у неё в груди обида за него с виной мешается. Виной за свои полуистерики, тупые обиды и этот нелепый игнор. Все вокруг перед ним виноваты! Ей хочется закричать об этом, чтоб все услышали, написать об этом в шапках идиотских новостных сайтов, чтоб те, кто её крик не услышит, несомненно прочитали бы. Они провинились перед ним: одни тем, что своими грубыми и подлыми словами изранили тонкую мальчишечью душу до глубоких кровоточащих отметин, другие — тем, что позволили творческому талантливому парню сломаться, тем, что не встали на его сторону. И Лиза, будь у неё такая возможность, заставила бы всех их просить у него прощения, и сама бы упала перед ним на колени, навсегда оставаясь у его ног… Как знакомая, как подруга, как любовница — неважно.       Однако даже тысячи извинений никогда не вернут его безвозмездно потерянную юную лёгкость и не залечат безобразных шрамов.       — Что мне делать, Лизка? — он её неожиданно обнимает, утыкаясь лицом в шею и всё ещё коротко всхлипывая.       — Я не знаю. Никто не знает. Но так ведь не только у тебя, так у всех. Никто ничего не знает. Поэтому просто… живи дальше. И для начала помирись с женой. Ты её любишь, она тебя, я уверена, тоже, — фигуристка сама в шоке от собственного спокойствия. Ресницы слиплись от влаги, но в целом она уже в порядке. Она будет в порядке в любом случае. Но он…       — Так искренне звучит. Ты не ревнуешь? Совсем?       — Я правда скучала, но я не ревную. У меня на тебя нет прав. Так зачем тебя ревновать? Мы могли бы… попробовать стать друзьями.       — Друзьями? — отстранившись от девушки, Миша стирает последние капли самостоятельно и смотрит на неё с таким изумлением, будто слово «друзья» для него совсем ново и пока не очень понятно.       — Да, друзьями, — почти беззаботно улыбается Лиза. — Ну знаешь, друзья — это те, кто делятся друг с другом проблемами, созваниваются по вечерам и иногда ходят в кафе. Но мы можем обойтись без последнего.       — Звучит интересно. Можно попробовать, — он криво ухмыляется, и она видит, что ему тоже стало чуть легче.       Как и принято у друзей, они проводят весь вечер вместе, не покидая раздевалки. Шутят и смеются, узнают друг друга с тех сторон, с которых до этого друг друга не знали. Ближе к вечеру, когда усталость берёт верх, Миша засыпает, уместив голову на женских коленях. А Лиза своими тонкими пальцами путается в его пшеничных волосах, без намёка на романтику, чисто по-дружески, чувствует, как глаза тоже начинают слипаться.       — Всё пройдёт, Миш, — шепчет она. — Ты будешь самым счастливым. Я тебе это обещаю.       Фигуристка касается его губ кончиками указательного и среднего, твёрдо решая, что домой сегодня не поедет.