Полыхая в хаосе

Ч и к а г о, 1933 год. Дождь бил по щекам, охлаждая разгоряченную кожу. Прохожие люди уже почти не попадались ей навстречу — замерзшие и голодные они разбрелись кто куда: спрятались под крышами зданий, в самодельных лачугах. Некоторые шли по домам — у кого они ещё были. Её бежевое, потертое и изорванное в нескольких местах пальто с меховым воротником хоть как-то защищало от холода и пронзающего насквозь ветра. Была осень, температура уже упала до минусовых градусов. По утрам на жухлой траве можно было увидеть серебристый иней, а лужицы затягивались тонким слоем хрупкого льда. Где-то кричал ребенок. Почему-то от этого крика по спине и плечам Элизабет пошли мурашки, и она прибавила шагу, спеша покинуть это место. Только когда крик очередного голодного ребенка остался далеко позади нее, девушка остановилась, чтобы перевести дыхание и переждать ноющую боль в ребрах. Она прижала ладонь пониже груди, чуть надавив, и поморщилась — недавняя гематома и ушиб дали о себе знать. Дождь все не прекращался. Ее пальто промокло насквозь, обеспечивая девушке, в лучшем случае, простуду, а черные туфли на каблуке были запачканы грязью и налипшим мусором. Элизабет попыталась очистить их о влажную траву, опираясь о ствол дерева. Голова кружилась. Почему-то девушке казалось, что она упадет при малейшем неловком движении. Элизабет поправила мокрые пряди своих волос и заметила, что ее чулки порвались — вот почему на нее так оглядывались какие-то мужчины во фраках, тихо посмеиваясь между собой. Темнело. Элизабет так и стояла под стволом клена, прижимая ладони к ноющим ребрам. Куда ей идти? Что же теперь делать? Девушка взглянула вперед, туда, где в витрине булочной горел желтый теплый свет. Вдруг к ней придет удача? В любом случае, можно будет немного погреться и обсохнуть. Она оторвала ладонь от ствола дерева и пошла вперед. Как только она приоткрыла дверь, булочная встретила ее ароматом теплого свежего хлеба. Рот Элизабет сразу наполнился слюной — неожиданно пришло осознание того, что она почти ничего не ела уже несколько дней. Желудок отозвался ноющей болью. — Проваливай отсюда, я не ничего не дам тебе! На нее зло смотрел хозяин булочной, сверкая маленькими черными глазами на круглом лице. Элизабет сглотнула. — Нет, мистер, вы не поняли. Я хотела спросить, не могу ли я найти здесь работу? — Нет мест! — Но я могу работать посудомойкой, прибираться, кем угодно, просто пожалуйста…  — Нет мест! — лицо мужчины покраснело. Элизабет вздрогнула. — Или покупай что-то, или проваливай! Девушка засунула руку в карман пальто, нащупав пальцами несколько монеток. Она вынула их и пересчитала. Денег хватило только на стакан горячего чая. Элизабет выпила обжигающе-горячий чай, немного погревшись, но потом ей снова пришлось выйти на улицу. Дождь стал идти медленнее, но до конца не прекратился. После теплой булочной на улице показалось намного холоднее, чем было на самом деле. Элизабет присела на скамеечку с давно потускневшей и потрескавшейся краской и обняла себя за плечи, пытаясь немного согреться. Она решила заночевать здесь, потому что не знала, куда еще можно пойти. Хотя бы не придется спать на застывшей и промокшей земле. Скамейка была слишком короткой и узкой, но девушка разместилась на ней более-менее удобно, опустив свою голову на согнутую руку. Хотелось плакать, но Элизабет держалась, зная, что из-за мокрого лица станет еще холоднее. Слезы просто засохнут на лице неприятной и тянущей коркой. Плакать в ее ситуации было бы жалким и нечестным делом, учитывая то, что в своих проблемах была виновата только сама Элизабет. Она и сама не знала, с чего все началось. Детство ее было нельзя назвать легким, но и жестоким оно тоже не было. Своего отца Элизабет помнила смутно — он ушел из семьи, когда ей было семь, но вот слезы и обида матери ясно отпечатались в ее памяти. Мама сидела за столом, держа в руках пожелтевший кусочек бумаги, на котором было написано несколько слов. Элизабет не могла понять каких, потому что еще не умела читать. Красивое лицо мамы исказилось при виде девочки, и она не смогла сдержать слез. Жить одним было тяжелее, но они справлялись. Мама каждый день работала на фабрике по производству текстиля, а Элизабет ходила в местную школу. Жили они совсем в небольшом городке, но в классах учеников было достаточно. Девочка, откровенно говоря, не любила учебу и рисовала птичек на обратной стороне тетради, стоило учителю отвернуться. Спрашивали ее редко — желающих ответить хватало. Так прошло несколько относительно спокойных лет. Элизабет росла с каждым годом, взрослела, познавала мир, но на лице ее матери закрадывались морщинки, которые почему-то делали ее миловиднее и мудрее на вид. Вечером, когда мама возвращалась с работы, Элизабет зажигала свет, и они прекрасно проводили вечера вдвоем, рассказывая друг другу новости и делясь маленькими радостями и горестями прошедшего дня. К концу 1930 года владелец фабрики, на которой работала ее мама, вконец обанкротился, и предприятие закрыли. Больше сотни людей остались без работы. Элизабет помнила тот день, когда мать пришла домой раньше обычного, села на край кровати и закрыла лицо руками. В воздухе чувствовались отчаяние и страх, которые никуда не исчезнут еще ближайшее десятилетие, а потом их заменит еще более глубокий ужас и страдания мировой войны. Элизабет продолжала посещать школу, а ее мать каждый день проводила в тщетных попытках найти работу. Через пару месяцев закончились все их запасы и накопленные деньги. Элизабет с матерью начали голодать. Постоянно клонило в сон, живот давал о себе знать ноющей и непрекращающейся болью, но девочка старалась не жаловаться, прекрасно видя, что ее матери, которая отдавала последние крошки ей, еще тяжелее. Когда настала зима, ситуация еще больше усугубилась. Элизабет теперь уже не жалела себя, чувствуя постоянный голод, — девочку, которая жила по соседству упала от истощения прямо посреди дороги, и уже не поднялась. Ее мать в отчаянии наложила на себя руки, оставив больного мужа-инвалида с двумя детьми, которых нужно было кормить и обеспечивать. Элизабет видела, как через месяц из этого самого дома вынесли замерзший трупик отощавшего ребенка, и это так потрясло девочку, которой до этого не приходилось встречаться со смертью, что она не удержалась и заплакала, потом еще долгие годы вспоминая первый увиденный ею труп бедного ребенка. Все изменил долгий зимний вечер. Элизабет со скукой переворачивала страницы школьного учебника, пока ее мама сидела рядом. Она держала в руках пяльцы с незаконченной вышивкой. Иголка была воткнута в ткань. Мама сидела неподвижно, уставившись в одну точку, и Элизабет это встревожило. — Что-то случилось? — спросила девочка, садясь рядом с матерью. Та ласково потрепала ее по светлым волосам, поцеловав в макушку, но все еще выглядела отстраненной. — Мама? Женщина выглядела чем-то озабоченной. Элизабет привыкла видеть маму такой, но сейчас беспокойство ее было больше, чем обычно. — Денег совсем не осталось, — наконец, ответила ее мама, и от этих слов по спине девочки пошли мурашки. — Еды тоже. Если в ближайшую неделю я не смогу найти работу, то как мы переживем эту зиму? Элизабет нахмурился и обняла маму, хотя считала себя слишком взрослой для этого. От тепла маминого тела она немного согрелась, принявшись сгибать и разгибать закоченевшие пальцы. — Подбрось ещё дров в печь. Элизабет удивлённо посмотрела на маму. — Их же тоже осталось совсем мало. — А если мы будем постоянно трястись от холода, то заболеем, а денег на доктора у нас точно нет. Девочка послушно кивнула и подбросила дрова в чугунную печку-буржуйку, поднося маленькие ладони к разгоревшемуся пламени. — Милая, не обожгись, — ласково произнесла мама, снова принявшись за вышивку. Может быть, расшитую сказочный цветами скатерть купит какой-нибудь состоятельный человек. На следующее утро ее мама проснулась раньше обычного, надела свое лучшее, но уже довольно старое платье и заколола волосы. Утренние сборы разбудили девочку, и она села на своей кровати, кутаясь в одеяло и сонно моргая. — Элайза, — тихо прошептала её мама, садясь рядом. — Мне нужно идти, я попробую найти работу или продать свою вышивку. Может, кто-нибудь купит. — Конечно, купят, — с уверенностью зашептала Элизабет. — Твои вышитые цветы и узоры так красивы. — Да, — женщина улыбнулась, слабо веря в слова дочери. — Сегодня дом на тебе. Свари оставшийся горох на ужин, я вернусь только вечером. Путь в город неблизок. — Но ведь на улице так холодно, — Элизабет взглянула на окно: стекло покрылось морозным узором, который искрился от лучей восходящего солнца. — Ничего, у меня тёплая одежда. Мне пора идти, запри за мной дверь. И не смей пропускать сегодняшние занятия только из-за того, что меня нет дома. — Хорошо, — кратко ответила девушка. Она солгала и все-таки пропустила занятия в тот день. Элизабет просидела дома, под одеялом, слушая урчание своего болящего живота. Девочка сварила то небольшое количество гороха, что у них оставалось и съела ровно половину. Голод не отступил, лишь ослаб ненадолго, но к маминой части еды девочка не притронулась, хотя вид жёлтого и разварившегося гороха манил к себе каждую минуту. Она прождала маму до позднего вечера, но та вернулась лишь ночью, до смерти перепугав девочку. Женщина буквально ввалилась в дом, падая на колени и жадно глотая ртом воздух. Элизабет замерла в оцепенении. Она никогда не видела мать в состоянии, близком к истерике. Никогда, даже когда их бросил отец. — Мама, — тихо прошептала она, боясь даже подойти. Мама не ответила. Она плакала, прижавшись спиной к стене дома. Элизабет растерянно оглянулась и, сдернув с кровати одеяло, подошла ближе и накинула его на мамины плечи. Только тогда она заметила, что подол длинного платья превратился в лохмотья, а лодыжки окровавлены и выглядят так, будто из них вырывали куски плоти. — Что произошло? — в панике спросила Элизабет, прижимая к ранам чистое полотенце. Её мама поморщилась от боли, выглядя так, будто вот-вот потеряет сознание. Девочка наскоро перевязала раны и, взвалив на себя женщину, доволокла её до кровати. Там она укрыла её одеялом, подоткнув его со всех сторон. — Что произошло? — снова спросила Элизабет, когда маме, вроде как, стало лучше. — Я ходила к мистеру Хадсону, чтобы спросить, нет ли у него работу. Он держит большую ферму, поэтому я подумала… А он отказал, а когда я попыталась настоять, спустил с цепи собак. Я бежала несколько миль по снегу. Элизабет побледнела. — И что, он может просто остаться безнаказанным? — Да, — просто ответила её мама. — Он богат, а деньги решают все. — Всё? — Абсолютно. На следующий день у её мамы поднялась температура. Денег на врача не было, и девочка делала все, что могла: прикладывала влажное полотенце ко лбу, давала много воды, укутывала в одеяло. Ничего из этого не помогло. Через пару недель её мама умерла, и Элизабет осталась одна. Сперва были слезы, но вскоре она взяла себя в руки, осознавая, что они ничем не смогут помочь. Нужно было что-то делать и срочно, потому что жить было совершенно не на что. Элизабет злилась, чувствуя, как дрожат её руки. Её мама могла бы жить, если бы не ушла в то утро к мистеру Хадсону. Во всем была только его вина. Выхода не было, а ярость и ненависть захлестнули её, завладев мыслями. Элизабет не могла ни о чем больше думать, ища пути отмщения. Этот человек оставил её без мамы — единственного человека, которому она была нужна. У девочки больше не осталось никого. Она похоронила маму возле дома; где лопатой, а где и простой палкой ковыряя твёрдую землю. Ладони замёрзли и кровоточили, но Элизабет пыталась не обращать внимания, закапывая труп своей мамы в землю. Спустя неделю ферма Хадсона была охвачена огнём. Элизабет находилась неподалёку, не отводят взгляда от пламени, но не чувствовала ничего, лишь мрачные отголоски удовлетворения. Возмездие свершилось, и Хадсон хоть и не потерял семью, но лишился дохода. Элизабет нахмуренно взглянула на мечущихся людей, пытавшихся потушить пожар. Внутри все прожигала совесть, ведь теперь из-за неё без работы осталось ещё пара десятков человек. Девочка нашла в себе силы развернуться и уйти. Она сжала в кулаке деньги, которые успела прихватить из хозяйского дома перед тем, как пламя начало разгораться. Тогда все это и началось. Бездушное и пустое удовлетворение от денег, которые в те годы просто так на дороге не валялись. В тот же вечер Элизабет купила еды и впервые за долгое время наелась вдоволь. Украденные деньги закончились через пару недель, а через месяц при очередном, но неудачном ограблении, Элизабет заметили полицейские. Ещё через час они выбили дверь в её дом, но девочка уже покупала билет на ближайший поезд в Чикаго — пристанище для людей из разных слоев общества. Сначала приходилось нелегко. Элизабет не привыкла к большому городу, где она не знала ни души. Зачастую она сталкивалась с другими опасными группировками, действуя в одиночку. Один раз её зацепили ножом, оставив неровный шрам на предплечье. Несмотря на все это, Элизабет жила. Спала под открытым небом, воровал мелочь из карманов прохожих, когда ей удавалось, и таким образом покупала еду. Так она прожила около года, время от времени находясь на самом краю пропасти. Заглядывая в витрины, Элизабет не узнавала саму себя. За все это время она так истощала, что смогла бы увидеть выступающие ребра, если бы приподняла одежду. Выглядела она ужасно и совсем не похоже на шестнадцатилетнюю девушку. Кожа была бледной и сухой, синева под глазами придавая уставший вид, а когда-то густые и светлые волосы стали выпадать из-за недоедания. Так прошло ещё несколько месяцев. Элизабет не осмеливалась на крупные кражи, прекрасно зная, что не справится в одиночку. Она знала слишком мало и была слишком слаба, но нужда дала о себе знать, и девушка решилась на ограбление маленького магазина, хотя бы для того, чтобы найти немного еды. Элизабет без проблем пробралась в магазин, с удивлением отметив, что дверь почему-то была приоткрыта. Хозяин был настолько небрежен? Или красть было нечего? Как бы то не было, девушка решила рискнуть. Внутри был погашен свет, и это придало смелость и некое подобие чувства безопасности. Элизабет подошла к прилавкам, начав сваливать в специально сшитую ей самой сумку всё, что попадала ей под руку. Крупы, немного мяса и сладостей — сам вид еды заставлял девушку улыбаться. Она внимательно осмотрела магазин — никаких денег не было. Наверное, хозяин магазина забрал их с собой. Элизабет не могла устоять и взяла еще еды, полностью наполнив свою сумку. Теперь нужно было тихо и незаметно покинуть магазин. Элизабет накинула лямку сумки на плечо, идя по полу на цыпочках. Конечно, можно было бы и не осторожничать, но кто знает. Вдруг шум в магазине напугает прохожих. Когда до входной двери оставалась пара футов, снаружи раздался шум топота чьих-то ног и нескольких голосов. Они приближались с каждым мгновением, и Элизабет в ужасе отпрянула, делая большие шаги назад. Неужели это все-таки случится и ее поймают полицейские? Или там другая банда? Она не знала, что из этого хуже. Элизабет снова шагнула назад и наткнулась на кого-то. Ей захотелось закричать, но изо рта не вырвалось ни звука. Крик и излишнее привлечение внимания могло поставить окончательную точку на ее жизни. Девушка выдохнула и резко развернулась, сразу же наткнувшись взглядом на козырек серой кепки. Тень от козырька падала на лицо мужчине, так что она не могла разглядеть его черты. — Ты с ума сошла? Ты привела за собой полицейских! — яростно зашептал незнакомец. Элизабет, приготовившаяся к смерти от рук враждебной банды или к поимке полицейскими, оторопела, уставившись на козырек — почему-то именно он завладел ее вниманием. Полицейские были совсем близко, и девушка ужаснулась и дернулась, снова налетев на плечо незнакомого мужчины. Она подняла на него недоумевающий и напуганный взгляд: — Откуда вы взялись? — Какая разница? — быстро ответил он, схватив ее за рукав изорванного и старого пальто, и торопливо потащил за собой. Элизабет не упиралась, слишком испугавшись, и волновалась лишь о том, как бы не споткнуться о что-нибудь в темноте и не создать шума. — Здесь есть еще один выход? — тихо спросила она, когда незнакомец завел ее куда-то достаточно далеко. — Есть, но полицейские следят и за ним. — Тогда куда мы идем? — Чердак. Вылезем оттуда. Элизабет промолчала, следуя за мужчиной. Можно ли было ему доверять? Она не знала. Но, исходя их того, что полицейские дышали им в спину, незнакомец был не самым худшим вариантом. Но, наверное, самым непредсказуемым в развитии сюжета. Они бежали совсем недолго, но Элизабет почувствовала острую нехватку воздуха. Она прижала ладонь к ноющей груди, ощущая быстрый ритм своего сердца. Где-то на фоне слышался лай собак и громкие голоса. Незнакомец разжал пальцы, до этого момента держащиеся за ткань ее пальто, и шагнул куда-то. Элизабет обняла себя за плечи, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте, царящей в тесной, пропахшей сыростью каморке, где они оказались. — Задвинь щеколду на двери, — раздался грубый голос будто бы из неоткуда. — Потом иди сюда. Девушка вытянула руку туда, где по ее мнению должна была находиться дверь, нащупала щеколду и задвинула ее, услышав характерный скрип и щелчок. — Поторопись! Элизабет кивнула, не осознавая, что этот жест попросту не увидят, и шагнула куда-то вперед, не понимая, куда она идет. Вдруг впереди ее ждет лезвие ножа или что еще похуже? Может, она зря последовала за незнакомым человеком? Что ждало ее тем, где-то впереди? Элизабет шла, вытянув руки вперед, чтобы не наткнуться на что-нибудь и не упасть. Спустя мгновение она осознала, что зря не проверяла пол каким-нибудь похожим способом. Что-то вонзилось в ее стопу через подошву изношенной туфли. Боль показалась ей такой адской, будто бы ее кости раздробило, а плоть проткнуло насквозь. Элизабет потеряла равновесие и упала, больно ударившись бедром и вывернув ногу под неестественным углом. Она закричала, осознав мгновением позднее, что это, скорее всего, стоило ей свободы. Полицейские придут на крик, а запертая дверь не удержит их надолго. Было больно; Элизабет попыталась вытереть слезы с лица и потянулась к ноге, дрожащими пальцами нащупывая что-то тяжелое и металлическое. — Капкан, — раздалось над ее ухом. — Наверное, хозяева поставили, чтобы защититься от воров. Элизабет почти не слушала, слишком отвлеченная страхом и болью. Она думала, что незнакомец давно ушел, но тот сидел перед ней. Девушка могла смутно видеть очертания его тела. Он коснулся теплыми и огрубевшими пальцами ее лодыжки, но когда попытался сдвинуть капкан, Элизабет с трудом подавила в себе крик боли и новые слезы. — Не дергай ногой, — предупредил мужчина, проделывая с капканом какие-то махинации. Элизабет лишь молча кивнула, сильно сжимая зубы, когда почувствовала, как острые края капкана сильнее раздирают ее плоть. Было больно — до потемнения перед глазами и тошноты. Девушка сжала зубами костяшки своих пальцев, чтобы не издавать никаких звуков, но спустя пару секунд в дверь забарабанили. Элизабет дернулась от страха — один их ее худших кошмаров стал явью. За дверью находилась вооруженная полиция Чикаго, а она была здесь, беззащитная и не имеющая понятия, что делать. Она попыталась выскочить на ноги, чтобы сделать то же самое, что и всегда — убежать, но острые края капкана видим в её стопу, снова напомнив о себе. Элизабет неуклюже осела на пол, всем телом чувствуя недовольство незнакомца ее бесполезным прорывом. — Вставай, — спустя пару секунд произнёс он. — Попытайся не ступать на эту ногу. Элизабет сжала протянутую ей ладонь и поспешно поднялась на ноги. Левая стопа болела и кровоточила, оставляя алые разводы крови, когда она, прихрамывая, шла куда-то в темноту. Дверь трещала — её пытались выбить полицейские, а девушка следовала за незнакомцем, делая шаг за шагом. — Здесь лестница, — глухо произнёс мужчина и помог ей вскарабкаться по шатким деревянным ступенькам. Элизабет обессиленно упала на пол чердака. Боль в стопе пульсировала и нарастала с каждым мгновением. Почему-то девушке казалось, что она скоро потеряет сознание. Она слышала какой-то шум и недовольный, до жути громкий, но в то же время и отдаленный голос, приказывающий ей вставать. Элизабет не могла. Кто-то подхватил её под мышки, этот же кто-то назвал её избалованной неженкой. Она оказалась зарытой в сено, которого на чердаке почему-то оказалось в избытке. Может, у хозяев магазина была ферма поблизости? Или этим они растапливали печь? Сено кололось, но пахло приятно и успокаивающе. Элизабет вспомнила детство, пытаясь удержать всплывающие в её сознании образы. А затем закрыла глаза.