Гонконг-Сеул

Джексон не спит всю ночь, распихивая так и эдак свои вещи в рюкзак. Ему ужасно не хочется тащить с собой дорожную сумку, но теплая толстовка не лезет. Он скручивает её роллом, складывает так, как учит ловкий блогер на Youtube, засовывает, безобразно скомкав, но замок каждый раз не застёгивается, страшно трещит, а Джексон психует. В районе трех утра он догадывается загуглить погоду и, со спокойной душой, закидывает толстовку куда-то под кровать. Будет тепло и сухо всю неделю. И как он сразу не сообразил? Это всё перелеты и недосып. У Джексона жуткий сушняк — они с родителями хорошо отметили вечером его прилёт из Лондона на праздники. Так отпраздновали, что он даже не поехал к себе, а остался в своей старой комнате. На стенах до сих пор висят плакаты Big Bang, вырезки из журналов с его первыми победами и распечатанные фотки пятилетней давности, сделанные в приезд Джебома. Вот они позируют на Пике Виктория, где у Джексона улетела кепка, еще на одном снимке они идут по Цим-Ша-Цуй, держа в руках кучу пакетов с подарками, а на фото рядом — с крутым видом подпирают цветную стену в Сохо. Есть еще один снимок, он висит прямо по центру, надежно прилепленный цветным скотчем со всех сторон. На нём они запечатлены на фоне новогодних фейерверков: Джексон в малиновой олимпийке и идиотской кепке буквально висит на плечах Джебома, крепко стиснув, и корчит непередаваемую моську, а тот то ли морщится от тяжести, то ли пытается улыбнуться, глядя в объектив. Фотография не самая удачная, но Джексону всё равно она ужасно нравится. Он смотрит на неё еще немного, щелкает пальцами по носу Джебому на фото, отклеивает снимки и тянется к бутылке с водой у кровати. Бутылка обидно пустая, а поход на кухню точно закончится тем, что он перебудит всех в квартире. Джексон задумчиво перекатывается с пятки на носок и, в итоге, идет наливать воду из-под крана в своей ванной. Не органично, но зато близко, доступно и бесшумно. До выезда остаётся не так много времени и, пытаясь собрать мысли в кучу, Джексон пишет родителям письмо с извинениями и пожеланиями отлично провести Чжунцюцзе у бабушки в Шанхае, куда, в общем-то, они должны были ехать все вместе через пару дней. Они катаются туда каждый год, сколько он себя помнит — это, на самом деле, традиция — и Джексон заранее представляет, чего ему еще предстоит наслушаться. В районе пяти утра он, отчаянно зевая, крадётся мимо родительской спальни, словно непослушный школьник, сбегающий на вечеринку. Впереди у него полоса препятствий из напольной вазы, обувницы и брошенных им же кроссовок. Джексон её минует успешно, потратив кучу времени и нервов, потому что в темноте ни зги не видно, а он всё еще не хочет быть пойманным. Письмо он прилепляет стикером прямо поверх зеркала в прихожей, а потом обувается бесконечно медленно, стараясь не издавать ни звука. Джексон уже почти готов выходить, как за спиной с тихим шорохом открывается дверь. Он замирает ровно в той же позе, в которой был, становясь похожим на суриката, и даже задерживает дыхание, боясь выдать себя. Мимо него, шаркая тапками, отец идёт в сторону кухни. Он что-то бубнит сонно по пути, а потом раздаётся плеск наливаемой воды из графина. Джексон облизывает сухие губы — ему тоже очень хочется водички. Надеясь, что его не заметят, он быстро прячется в тени обувницы, согнувшись в три погибели в углу, и закрывает себе рот ладонью. Посреди прихожей, как бельмо на глазу, остаётся его белый модный адидасовский рюкзак. Джексон едва не стонет от злости на самого себя — ну что за растяпа. Из кухни шаркают обратно, Джексон весь съеживается и зажмуривается, будто это сделает его невидимым, затем раздаётся глухой хлопок закрывшейся двери, и снова воцаряется тишина, нарушаемая только мерным гулом холодильника и стуком волнующегося сердца. Джексон аккуратно отпирает замок — у родителей он старого образца, не электронный — кидается к оставленному рюкзаку на полу и пулей вылетает в тамбур, тихонько прикрыв за собой дверь. Он хлопает себя по карманам, пытаясь найти в них ключи, но, кажется, они так и остались лежать на полке. Джексон ругается вполголоса, топчется на месте нетерпеливо и, махнув рукой, так и убегает в сторону лестниц. Он перепрыгивает через ступеньки и, одновременно, пытается заказать себе такси до аэропорта. Рюкзак бьёт его по заднице, и это отвлекает настолько, что Джексон трижды путается в адресе, вызывая машину сначала к дому своей бывшей, затем к своей квартире, и только уже потом куда нужно. Где-то в районе двадцатого этажа он сдаётся и сдёргивает рюкзак со спины, чтобы тащить его в руках. Оставшиеся ступеньки он ритмично набивает Джексону синяки на коленках в дырах на джинсах. Машина приезжает минут через пятнадцать, ослепляя фарами. Джексон вваливается на задние сидения, отбив лоб о крышу, ругается безобразно, смущая таксиста впереди, закрывает дверь и они, наконец, едут по освещенным ночными огнями улицам. За окном мелькают знакомые с детства магазины и кафешки: вот тут они с друзьями просаживали последние деньги в игровых автоматах вместо уроков, а там, за углом, можно было купить лучшие вафли в их районе. Теперь на том месте какой-то пафосный ресторанчик несъедобной тайской кухни. Джексон прилипает носом к стеклу, пытаясь рассмотреть получше почти забытые места, и предаётся сладкой ностальгии. Подъезжая к аэропорту, Джексон очень стереотипно начинает перерывать весь свой небольшой багаж, ища сначала кошелёк, а потом и загранник. Его прошибает холодный пот, когда, распотрошив рюкзак, он так и не может найти пропажу. Пожилой таксист смотрит на него через зеркало с усмешкой и советует проверить карман олимпийки. Паспорт, конечно, там, водитель удовлетворённо кивает, а Джексон проверяет своё отражение в окне — не облысел ли он. Но волосы тоже всё еще там, где им положено быть. И даже не седые. В аэропорт они доезжают за полчаса до конца регистрации. Джексон бежит, сломя голову, едва не впечатываясь носом во все ограждения. Швыряет документы на стойку и долбит пальцами по её глянцевой поверхности, явно нервируя девушку по ту сторону. Глядя на него, у неё моментально начинает дёргаться идеально подведённый глаз, а улыбка становится совсем уж вымученной. Она торопится отдать ему билет и наклеить бирку на рюкзак, желает счастливого пути и настойчиво советует идти уже на паспортный контроль. Джексон ураганом проносится по всему зданию аэропорта — он улетал отсюда сотни раз и знает каждый его угол — задерживается в Duty free, выискивая на полках бутылки с Jameson Whiskey, абсентом и байцзю, а потом, шурша пакетом, устало плюхается на кресло в кофейне. У него есть немного времени до начала посадки, и, если он сейчас не выпьет кофе, то просто уснёт где-то тут в терминале. Возможно даже на полу под пальмой в кадке. Его американо почти подходит к концу, как звонит телефон. Очень требовательно и даже как-то психованно. Джексон жуёт губы и не торопится отвечать. И чего им всем там не спалось, спрашивается?! Половина седьмого утра, выходные, спать бы и спать сладко. Мелодия вызова начинает играть по второму кругу, а мама на фото улыбается, кажется, уже не так дружелюбно, как раньше. Джексон комкает стаканчик из-под кофе и, собрав всё своё мужество, сдвигает иконку на экране смартфона. — У тебя совесть есть? Какая Корея?! — раздаётся в трубке, — Мы видим тебя в лучшем случае три раза в год по неделе! В конце-концов, тебя ждёт бабушка! Она уже напекла лунного печенья! Джексон морщится и смотрит по сторонам, думая, что кто-то может услышать, как его, такого самостоятельного и независимого, отчитывает мама. — Мам, я взрослый человек, и сам могу распоряжаться своим отпуском, нет? — он не хочет оправдываться, поэтому пытается придать голосу твёрдости. Получается, по правде, не очень. — Мы каждый год празднуем Чжунцюцзе одинаково: едем к бабуле, зажигаем фонарики на заднем дворе, едим печенье и полночи пьём, пялясь на полнолуние… — А ты не подумал, что этот год может стать для бабушки последним? — отец кричит ему в трубку, и тут же, судя по звуку, получает крепкий шлепок. — Ты что такое говоришь?! — кричит мама уже на него, — Я сейчас устрою последний год тебе. Джексон морщится, пережидая бурю на том конце провода, а потом неуверенно произносит: — Мам? Я отключаюсь, ладно? У меня посадку объявили. Она вздыхает тяжело и отвечает устало: — Позвони, как доберешься. Хорошо проведи праздники, дорогой. И, прежде чем в трубке раздаются гудки, слышно, как отец ругается, что он, Джексон, мог хотя бы дверь за собой закрыть. Бестолочь. Весь полёт он нежится в шикарном кресле бизнес-класса: из-за того, что решил лететь в последний момент, ему пришлось выложить немалые деньги за билеты до Кореи. Хорошенькие стюардессы настойчиво предлагают ему шампанское и завтрак, Джексон приоткрывает один глаз и всем своим видом демонстрирует, куда они могут засунуть себе и то, и другое. Он не спал нормально целую вечность, и следующие три часа полёта полусидит-полулежит практически не двигаясь, оглушая своим храпом несчастных соседей. В Инчхоне происходит что-то невообразимое: толпа женщин разных возрастов орёт, визжит, топчет ему ноги, бьёт сумочками разной степени тяжести, и слепит вспышками огромных камер. Джексон боится, что его опрокинут и задавят, и он, в обнимку со своим многострадальным рюкзаком, стремится к зелёным спасительным оазисам на горизонте, но его постоянно сбивают с курса, а потом и вовсе загоняют за ограждение и сразу на всех языках просят подождать. Закутанные по самые глаза, как мумии не первой свежести, едва волоча ноги, мимо проходят участники какой-то модной нынче группы. Джексон смотрит на них, чешет устало свой колючий подбородок и никак не может вспомнить название. Что-то такое нелепое и простое до идиотизма. Джексон вертит головой в поисках указателей и, как обычно, ни черта не видит. Он был тут раньше: пару раз в Сеуле проходили небольшие соревнования и сборы, но вот так, без сопровождения и трансфера, в Инчхоне впервые. Он героически решает ехать из аэропорта до самого места назначения на метро, потому что слышал о нём сплошные хвалебные оды. С горем пополам он находит нужный эскалатор, меняет деньги по неадекватному грабительскому курсу в обменнике на первом этаже, дальше мимо горшков с кустами уверенно двигается по вылизанному до блеска фойе, и, когда уже думает, что безнадежно заблудился, упирается в терминалы по продаже билетов. Джексон тупит перед ними долгих минут пять, вызывая у людей за спиной вздохи и стоны, покупает универсальный проездной, обещающий ему практически небо в алмазах, и торопится отойти, пока его не пригвоздили взглядом к синей табличке “Добро пожаловать в Корею”. В поезде немноголюдно, так что едет он очень даже комфортно. Напротив на кресле сидит очаровательная девочка лет пяти. Она играет сосредоточенно на розовом смартфоне, прерываясь только на то, чтобы утереть свой сопливый нос подолом платья в цветочек, пока её чересчур кудрявая бабуля смотрит в другую сторону. В какой конец света ты бы ни приехал, а дети везде одинаково прелестны и трогательны в своей простоте, думает Джексон, и протягивает свою упаковку бумажных платочков. Девочка поднимает на него глаза, неуверенно забирая платок, и Джексон замечает у неё над веком россыпь мелких родинок. Они похожи на путь летящей кометы и вызывают в памяти Джексона воспоминания о совсем других родинках над левым глазом. Он откидывается обратно на спинку кресла, бессовестно вытягивает затекшие ноги и улыбается по-идиотски остаток дороги до своей первой пересадки, которую едва не пропускает. На станции Чонбальсан Джексон выходит из метро под палящее солнце, отражающееся от стекла и металла вокруг и сразу тянется за солнечными очками. В них мало что видно, но хотя бы можно глаза открыть. Ищет тень, а потом сверяется с адресом и прокладывает еще один маршрут. Если верить картам, то до пригорода ему можно доехать либо автобусом, либо на такси. За свои неполные двадцать пять лет, побывав в куче стран, он никогда никуда не ездил сам. И теперь ему жгуче интересно, как это, ехать автобусом самому в Корее, так что идёт до нужной ему остановки. Он проклинает сам себя уже минут через пятнадцать. В автобусе душно, пыльно и куча тётушек пялится на него с разных концов салона. Кондиционер дует еле-еле, и Джексон просто обтекает на своём кожаном кресле, прилипнув к нему спиной в чёрной футболке. За окнами сначала стремительно проносятся сияющие многоэтажки из стекла и бетона, а потом пейзаж как-то резко меняется на поля, небольшие водоёмы и теплицы самых разных ферм. Автобус тормозит на каждой остановке, впуская и выпуская загорелых до черноты людей, а Джексон всё сверяется с картой, боясь проехать. Так боится, что случайно выходит на остановку раньше. Автобус уезжает, подмигивая ему поворотниками, а Джексон тупо пялится на точку на карте, которая, будто издеваясь, быстро перемещается назад на одну остановку. Видимо, какой-то глюк. Идти ему, кажется, не долго, так что он обматывается олимпийкой, закидывает рюкзак за плечи и идёт вдоль дороги вслед автобусу, покрываясь пылью. В своих чёрных брендовых джинсах и белых адидасах выглядит он среди капустных полей неуместно. И чем, интересно, думал, когда собирался? Рядом тормозит пожилой мужчина на старом Хёндае, он что-то спрашивает у него, но Джексон первую половину прослушивает из-за грохота мотора, а вторую — не понимает и просто показывает на экране смартфона адрес. Лысеющий со лба дядька кивает и объясняется с ним на пальцах, обещая, что мигом его доставит куда нужно. Всю дорогу он пытается завести непринужденную беседу то на английском, то на корейском. При этом орёт так, будто общается с глухим и тупым одновременно. Джексон хочет втолковать ему, что неплохо понимает корейский и прекрасно слышит, но, как это часто бывает, его водитель слишком взбудоражен новым знакомством. Они доезжают до нужной ему остановки, Джексон хочет выйти, но добросердечный водитель убеждает, что доставит до дверей. Они сворачивают с главной дороги и петляют еще минут пять, поднимая клубы рыжей пыли, прежде чем Джексон выходит перед небольшим аккуратным двухэтажным домом. За ним виднеются еще какие-то постройки и открытые парники с ровными рядами кустов томатов внутри. Слева от дома стоит небольшой магазинчик с невзрачной вывеской. Джексон идёт прямо туда, не глядя под ноги, и едва не спотыкается о двух кошек, вальяжно растянувшихся у входа. Черный кот сердито размахивает хвостом, а белая кошка осуждающе смотрит на него снизу вверх разноцветными глазами. Джексон бурчит извинения и, широко шагая, переступает через них. На входную дверь пришпилено объявление, что магазин сегодня работает до пяти вечера, а потом будет закрыт, в связи с Чусоком, до самого четверга. И снизу пожелание хорошо провести праздники, коряво написанное от руки. Внутри прохладно и самое настоящее помидорное царство. Полки и стеллажи заполнены банками с соком, томатной пастой, соусами, и, конечно, свежими плодами, манящими упругими боками. Продавец в безразмерной клетчатой рубашке и дурацкой панаме стоит спиной ко входу на небольшой стремянке, перетаскивая банки с одной полки на другую. В ухе у него виднеется наушник, и он, тихонько подпевая, покачивает своими широченными плечами под музыку. Вместе с ним, тонко звеня, покачиваются цепочки длинных модных сейчас серёжек. Они, как и прикид Джексона, абсолютно неуместны в таком антураже. Джексон нарочно громко закрывает входную дверь, шумно топает по сухим доскам пола и фальшиво кашляет, чтобы его точно было слышно сквозь музыку. Продавец оборачивается на шум, замирает, с круглыми от удивления глазами, а потом неловко оступается и очень неизящно падает на пол вместе с банкой томатного сока, которую держал в руках. Банка разлетается на осколки, по полу разливается помидорное море, а Джексон, зажмурившись, втягивает голову в плечи. На том берегу крепко матерятся, кряхтят и хрустят стеклом. Представляя, что ему сейчас за это всё будет, Джексон бесстрашно хватает с прилавка большой алый помидор и шумно откусывает от него. Жуёт, не спеша и, глядя на загорелого охреневающего Джебома в потёках томатного сока, говорит: — Так, значит, ты продаешь помидоры?