Гонконг-Сеул

С самого утра всё идёт не так: Кунта будит его в шесть утра, укусив за забинтованный палец на руке, потом Джебом обливается йогуртом во время завтрака, а затем отец решает, что в магазине перед праздниками нужно сделать инвентаризацию и уборку. Джебом не перечит, но настроение моментально опускается ниже плинтуса. Покупателей совсем мало — почти все в округе либо уже разъехались, либо готовятся к приёму гостей — так что никто не отвлекает от перетаскивания, перетряхивания и пересчитывания. Родители в доме пакуют сумки перед поездкой к родне, а Джебом, оттирая верхнюю полку от липких кругов от банок, ломает голову, придумывая вескую причину, чтобы никуда не ехать. Будет кормить кошек? Поливать помидоры? Лечить спину? Нет, если признаться, что опять болит спина, то есть все шансы, что они всё равно поедут, но уже в больницу. Он тайком чешет поясницу под корсетом и морщится. В наушнике играет какая-то слишком бодрящая колыбельная, и Джебом в полголоса подпевает ей, сдвигая банки с томатным соком с одного угла в другой. Позади оглушающе хлопает дверь и, судя по звукам, в магазин вламывается слон с хроническим бронхитом. Джебом, машинально обняв банку, оборачивается, балансируя на низкой стремянке, и видит то, чего видеть определённо не может. Он цепенеет весь, потому что мозг моментально отказывается обрабатывать входящую информацию. Глаза, по ощущениям, открываются так, как не способны открыться, в принципе, а потом Джебом неловко оступается, подвернув ногу, и летит мешком на пол. Рядом, словно в замедленной съемке, падает трехлитровая банка, обдавая его волной томатного сока и осколков. Джебом матерится, обтирая зудящее лицо рукавом рубашки, пытается подняться, но ноги скользят по красной луже. Под кедами хрустит стекло, а возле прилавка бессовестно чавкают, дегустируя товар без спроса. — Так, значит, ты продаешь помидоры? — говорит ему пыльный потный Джексон, ослепляя улыбкой, как тысячи солнц. Джебом стоит напротив, обтекая, и не находит ничего умнее спросить, чем: — Ты откуда здесь взялся? — Ну, знаешь, если с самого начала, то я, конечно, взял такси до аэропорта, потом чуть не опоздал на регистрацию, — тут он отходит подальше от растекающегося красного моря и снимает очки, — потом летел почти четыре часа, а уже тут, в Инчхоне, меня едва не затоптали фанатки этих… Как их там… Популярные такие сейчас, да не важно, вот, затем я почти заблудился в вашем метро и чуть не сдох в автобусе. Как раз хотел спросить, у вас всегда так жарко в сентябре? Еще я умудрился выйти на остановку раньше… Джексон, как всегда, разговаривает со скоростью миля в секунду, и Джебом прикрывает глаза, хотя очень хочется заткнуть уши. — Ладно, всё, я понял, стоп-стоп-стоп, Джексон, остановись. Они пялятся друг на друга молча через прилавок. Джексон, под взглядом Джебома, цапает еще один помидор и вгрызается в него с отвратительным хлюпом. Помидор течёт, заливая Джексону тёмный от отросшей щетины подбородок и майку на груди, а Джебом мстительно думает — “Так тебе и надо”. — Ты чего такой суровый? — невнятно говорит Джексон, — Я заплачу, так уж и быть. И за банку с соком заплачу, только прекрати на меня смотреть так, будто сейчас убьёшь на месте. — Ты… Я не… — Джебом, наконец, отмирает, прочищает горло и просит, — Помоги мне тут всё убрать, ладно? Только не в белых адидасах… Но Джексон, прожевав помидор, радостно лезет в самую лужу, бросив рюкзак и олимпийку поверх кассы. Присев на корточки, он сразу же принимается голыми руками собирать крупные осколки от банки. Джебом тянется за ведром, щеткой и тряпкой, а сам думает, что это бред какой-то. Он даже украдкой щипает себя за руку — вдруг спит — но картинка перед глазами не меняется, а взаправдашний Джексон продолжает оставлять красные отпечатки кроссовок на полу их семейного магазина. Джебом механически собирает в совок перемазанное в томате мелкое стекло. Он всё еще шокирован и не знает, что сказать. Джексон, закончив с крупными осколками, хочет взяться за тряпку, но тут со стороны склада с тихим мяуканьем в магазин царственно входит Нора. У Джексона моментально на лице расцветает восторг ребёнка, он тут же забывает, что хотел сделать, пружинисто поднимается на ноги и несётся к ней навстречу с умиляющимся воплем: — Это же Лора, иди сюда, красавица! Он тянет к ней руки, а Джебом, защищая свою кошку, предупреждает: — Нора, вообще-то… Не трогай её, ладно? Она не лю… Догововорить он не успевает, потому что Нора тычется носом Джексону в подставленную ладонь, трётся о неё головой, а потом и вовсе укладывается на спину, подставляя живот. И мурчит. Предательница. Джексон мурчит вместе с ней, что-то лопочет по-китайски с кошачьим акцентом и, кажется, не собирается продолжать уборку. Джебом отворачивается от них, возюкая тряпкой по полу. У него в голове куча вопросов, которые ему нужно задать, но он никак не может выстроить их в правильной последовательности, поэтому продолжает молча размазывать красную жижу по полу. Подвёрнутая лодыжка ноет, и он старается встать так, чтобы не опираться на неё. А еще, сто процентов, на заднице будет основательный синяк. Джексон ходит по магазину и суёт свой идеальный нос во всё, до чего может добраться. Джебом хочет прикрикнуть на него, но у того звонит телефон и он, судя по интонации, долго перед кем-то извиняется, продолжая метаться из одного угла в другой. За ним невозможно следить спокойно — он беспокойный, активный и деятельный — и Джебом снова торопится отвернуться, чтобы тоже случайно не начать бегать, переняв его настроение. Он идёт менять воду в туалет, заодно высыпает стекло в мусорный ящик у входа, потом долго возится, полоская “томатную” насквозь тряпку, а когда возвращается, застаёт пьесу “Знакомство с родителями”. Мама стоит посреди “кровавого” пятна на полу, а Джексон делает то, что получается у него лучше всего — очаровывает, располагает к себе и уговаривает. У него неплохой корейский, но он, видимо, всё же волнуется, потому что говорит медленнее обычного и постоянно ошибается, а следом бесконечно просит прощения. Взгляд у мамы уже загипнотизированный и, кажется, Джебом успел как раз к третьему действию. — Я пригляжу за ним, даже не сомневайтесь. За ним и за его тремя кошками. — Их пять, — говорит Джебом и подходит к ним ближе, — я вижу, вы уже успели познакомиться. — Джебом, милый, а почему ты не предупредил, что у тебя будут гости на праздники? Я бы наготовила вкусного вам… — она прерывается на полу фразе и восклицает, — у тебя же кровь! — Это не моя, — отвечает Джебом и технично уклоняется от Джексона, спешащего ткнуть его в щеку, — это помидоров. — Да ладно, не вертись, — бурчит Джексон и всё-таки хватает его за лицо, а потом аккуратно трёт большим пальцем щеку, — и совсем это не помидоры, ты порезался осколком. Неужели не чувствуешь? Джебом выворачивается и сам уже растирает зудящую щеку. И правда порезался. Ну и ладно. Он наматывает тряпку на швабру и, деловито ею орудуя, говорит маме: — А я и не знал, что его принесёт, он меня тоже не предупредил. И спрашивает уже у Джексона: — С чего ты вообще решил, что я буду здесь, а не в Сеуле? — Так Чусок же! Понятно, что ты домой поедешь, — Джексон улыбается, глядя на них всех, и продолжает тараторить, — Как пять кошек? Ты мне последний раз про трёх... — А если бы мы уехали к бабушке раньше? — перебивает его Джебом и поднимает взгляд от пола, — Ты чем думал? — Но вы же не уехали, — просто отвечает Джексон и смотрит на него, прищурившись, — Ты мне не рад? Я могу попытаться обменять билеты и улететь ночным в Шанхай. — Не нужно ничего менять и никуда лететь, — вмешивается мама, вклиниваясь между ними. Она тычет локтем Джебому в бок, едва не попадая по шву корсета, и говорит Джексону, — Не обращай внимание, он так рад, что его хваленые мозги ему отказывают. Джебом корчит этой успевшей спеться парочке недовольную мину и теснит их шваброй к выходу. Мама выводит Джексона за дверь, не прекращая хихикать, и до Джебома долетают теперь только отрывки их разговора. Он домывает полы, пока они там сплетничают, “снимает” кассу, укладывает документы для отца в папку, и, захватив вещи Джексона, запирает дверь. Хватит на сегодня. Родители уезжают уже затемно. Они очень хотят, чтобы Джебом ехал к бабушке вместе с Джексоном, но тот, едва не выпрыгивая из своих модно подранных штанов, убеждает их, что они и тут отлично проведут время. Так что, как только их машина скрывается за поворотом, Джебом облегченно выдыхает и стаскивает со своего лица маску “Лучшего сына в мире”. Джексон налетает на него со спины и, зевая так, что челюсть хрустит, ноет, что голодный. Джебом кивает молча и тоже зевает. Из-за этого подсохшая царапина на щеке жутко щиплет и, кажется, начинает опять кровоточить. Пока Джексон плещется в его ванной, Джебом успевает заклеить лицо пластырем, сменить повязку на порезанном пару дней назад пальце, натереть поясницу разогревающей мазью, перетянуть ногу эластичным бинтом и почувствовать себя старой развалиной. Бросив майку в пятнах от томатного сока в стирку, Джебом идёт на кухню. За ним хвостом тянется всё его шумное кошачье семейство, требуя еды, любви и ласки. Джебом тоже не против любви и ласки, но в его распоряжении только еда, которой родители успели всё-таки забить холодильник перед отъездом. Он кормит кошек, отгоняя прожорливого Кунту от миски Норы, следит, чтобы мелкота не ела корм для взрослых, а взрослые — не объедали мелких, а потом, обмотавшись зелёным фартуком в цветочек, встаёт к плите. Он так увлечённо готовит им ужин, что не слышит, как Джексон выплывает из ванной позади него. Он просто возникает будто из ниоткуда и кладёт подбородок ему на голое плечо, пугая до чёртиков. Джебом подпрыгивает на месте, над ухом клацают зубы, а мимо раскалённой сковороды с сосисками плюхается пара яиц. Джексон хнычет, что прикусил язык, а Джебом колотит его деревянной лопаткой, разбрызгивая вокруг масло, орёт, что поделом ему и выпинывает этого нарушителя спокойствия за стол около открытого настежь окна. Джексон, с ног до головы упакованный в одежду Джебома, от скуки начинает переключать каналы маленького кухонного телевизора. Джебом замечает краем глаза рекламу ежегодных соревнований для айдолов и вспоминает, что так и не поздравил Джексона с его последней победой: — Поздравляю с бронзой. Джексон выключает звук и оборачивается: — Смотрел? Джебом кивает, продолжая помешивать лапшу в кастрюльке на плите. — Тогда к чему поздравления? — Э? Джексон кидает пульт на стол и сползает устало по стулу. Он растирает лицо ладонями, будто тоже сдирает маску довольного жизнью парня, и говорит, не скрывая раздражения: — Это была случайность. Просто повезло. — Чтобы такие случайности случались, — возражает Джебом и раскладывает по тарелкам горячие омлет и рамён, — ты тренируешься всю жизнь. — Я тренируюсь, чтобы мои победы не были случайностью… Давай не будем об этом, ладно? Джексон молча помогает ему накрыть на стол, отказывается от предложенного пива, и вместе они сидят в неуютной душной тишине, смотря бесконечную немую рекламу на экране. Джебому кусок в горло не лезет, и он отодвигает свою тарелку, едва притронувшись. В последние пару месяцев этот жест практически вошёл у него в привычку. Хватаешь пару кусков с тарелки, делаешь вид, что поел, и торопишься за прилавок в магазине, в город или наверх в свою спальню. Всё просто. Джексон, чавкая лапшой, вопросительно приподнимает брови. Джебом в ответ пожимает плечами, мол, не голодный, и, глядя пустыми глазами в стену, начинает вслух размышлять, куда им можно съездить и что посмотреть: — У нас тут есть парк аттракционов, зоопарк, если хочешь, можем смотаться в Сеул… Джексон бесцеремонно щелкает его по носу, привлекая внимание: — Никуда я не хочу, слышишь? Устал, как собака. Давай просто побудем немного вместе, поговорим о всяком... Джебом еще раз кивает и снова отворачивается, чувствуя прилипший к нему намертво пристальный взгляд. Он не уверен, что не разучился “говорить о всяком” за эти долгие месяцы добровольной изоляции, но старается поддерживать разговор ни о чём и обо всём одновременно. Джексон уминает лапшу из его тарелки, рассказывает всё-таки о своих дорожных приключениях и старательно делает вид, что не засыпает. Джебом оставляет его мыть посуду, а сам идёт стелить ему постель в своей комнате. Бельё с кровати он уносит в гостиную, решив спать там на диване перед телевизором, но у Джексона явно свои планы: он заявляется с подушкой и одеялом, кидает их рядом и падает сам, отдавив Джебому ноги. — И чем тебя не удовлетворила моя кровать? — Я приехал к тебе, а не к твоей коллекции винила и фотокамер, — Джексон укладывается головой ему на колени и накрывается одеялом по самые глаза, — расскажи мне, как ты тут, почему ты тут, и когда собирался мне рассказать о том, что с тобой происходит. Знал бы он сам, что с ним происходит. Джебом выключает телевизор, вздыхает и выползает из-под Джексона. Тот пыхтит недовольно, но успокаивается, когда понимает, что Джебом просто удобнее устраивается возле него. — Завтра поговорим, ладно? Ты же не спал почти трое суток нормально, — Джексон бубнит что-то про неизящный уход от разговора, — Обещаю, мы поговорим завтра. Джебом слышит, как тот возится, а потом видит поднятую вверх руку с оттопыренным мизинцем. Почти забытый детский жест вызывает улыбку, и Джебом, сдавленно хихикая, цепляется своим пальцем о палец Джексона, а затем, как положено, тихонько произносит: — Договорились. С утра, пока Джексон гоняется за Кунтой по всему дому, Джебом готовит им в пароварке традиционные для Чусока сонпён, которые оставила мама в морозилке. В этом году они у неё нежно-зелёного цвета, и Джексон, прежде чем отправить один в рот, придирчиво осматривает пирожок со всех сторон и опасливо принюхивается. — А почему зелёные? — Не знаю, — отвечает Джебом, откусывая, — наверное, никакого больше красителя не было. Если тебя смущает, могу рамён по-быстрому сварить. — А что за краситель? — подозрительно уточняет Джексон и откладывает сонпён обратно на тарелку. Джебом хочет его стукнуть хорошенько пару раз. Будто он тут его отравит, ну, в самом деле! Но вместо этого поднимается из-за стола и пытается вспомнить, где видел у них на кухне раскрытый зелёный пакетик. Сует нос на пару полок, а потом, найдя упаковку, швыряет её на стол перед Джексоном: — Это порошок полыни. Так что всё охренеть какое органическое, можешь есть спокойно. Они сладкие. Тот мямлит что-то вроде “Нервный какой” и, снова цепляя пирожок, надкусывает с края. Джебом следит за его лицом и, в принципе, уже готов идти варить лапшу, но Джексон запихивает пирожок в рот целиком и радостно жуёт. Пока он “добивает” тарелку в одиночку, Джебом быстро крутит им кимпабы на обед. Они решили всё же сходить к озеру неподалеку с удочками, пока погода радует. — Ты похудел. Совсем ничего от твоих плеч не осталось, — слышит Джебом из-за спины, — и загорел. Джексон встаёт рядом и нагло таскает кусочки свинины из контейнера, Джебом бьёт его руками в перчатках, прикрывая мясо и тоже говорит: — И ты похудел. — Угу, — кивает ему Джексон с набитым ртом, — два месяца назад только закончился чемпионат мира, а потом у меня были сборы в Лондоне. Не успел еще восстановиться толком. А вот ты… — Достань пиво, ладно? — перебивает его Джебом. Тот смотрит на него с немым укором и послушно отходит к холодильнику. Джебому не хочется, чтобы тот начал его “лечить” с утра пораньше. Они проводят на озере весь день. Сначала дисциплинированно сидят на берегу, глядя на неподвижно застывшие поплавки, а потом Джексону, конечно, надоедает просто так ничего не делать, и он сам лезет в воду, закатав штаны до колен и по-ребячески обдаёт Джебома брызгами, зачерпывая воду ладонями. Ни о какой рыбалке в таких условиях и речи быть не может, так что Джебом, стянув с себя кеды, тоже лезет в прохладную воду. Они обливают друг друга, орут на всю округу, пугая рыбу в радиусе мили, и носятся вдоль берега до тех пор, пока не проваливаются вместе в какую-то скользкую яму. Точнее, проваливается Джексон, но он намертво вцепляется Джебому в край майки и тянет за собой. Вдвоём они барахтаются, увязая в тине и водорослях, топят друг друга, и вообще ведут себя как пятнадцатилетние оболтусы. Потом долго обсыхают, развесив одежду на ветках старой вишни, и едят то, что принесли с собой, запивая шипучим пивом. Всё же эмоции Джексона незаменимы, думает Джебом, пока тот, активно жестикулируя, рассказывает об очередном смешном случае, который приключился с ним в каком-то конце света. Глядя на него, Джебому тоже хочется улыбаться, делать глупости и просто жить. Домой они возвращаются раскрашенные с ног до головы золотым закатом. Джексон, недавно по-модному осветливший волосы, выглядит неприлично рыжим при таком освещении, и Джебом дразнит его всю дорогу. Тот наигранно обижается, а потом, закинув руку ему на плечо, пытается считать веснушки у него на носу и скулах, но каждый раз сбивается где-то на третьем десятке, и, заливисто смеясь, начинает сначала. После душа, где Джебом полчаса вычёсывает из своих отросших до неприличия волос песок и водоросли, он разжигает на улице гриль и быстро перетаскивает чашки с мясом в беседку у дома. Джексон тащит бутылку красного вина и виски, купленный им в аэропорту. С волос у него капает, и он по пути встряхивает головой, словно пёс, обдавая всё вокруг брызгами. Нос и щеки у Джексона обгоревшие, и он то и дело трёт их тыльной стороной ладони, морщась. Устраивается на лавке, разливает алкоголь и толкает Джебому его бокал, наполненный жидким янтарём. Вместе они жарят мясо, пьют за всё, что приходит в голову, и, тайком друг от друга, подкармливают кошек, крутящихся под ногами. Где-то ко второму бокалу, Джебом начинает подпевать ночному радио, а Джексон, шутки ради, пытается успеть за главным рэпером в песне, перевирая лирику на свой лад. Голос у него сразу становится на несколько тонов ниже, и, отмечает Джебом, звучит он так, словно всё свободное время только и делает, что читает корейский рэп. Всё-таки, талантливый человек талантлив во всём. Джебом расслабляется и совсем растекается по скамейке. Задравшаяся майка больше не скрывает корсета на спине, а затянутую в бинт ногу он блаженно вытягивает прямо поверх коленей Джексона. Ему хорошо, тепло, очень спокойно, и , если честно, хотелось бы остаться в этом моменте подольше. Но Джексон всё портит, суя свой обгоревший веснушчатый нос, куда его не просят. Рассказывай, требует он, отставляя свой недопитый бокал с вином. Это его первый и единственный бокал за вечер, понимает Джебом. Рассказывай, повторяет он еще раз. Рассказывай, почему почти не пишешь мне с мая, почему весь переломанный, рассказывай, почему не ешь нормально, не спишь, и ужасно волнуешь родителей, почему закрылся от мира на своей мансарде, из которой так стремился сбежать еще каких-то пять лет назад. Рассказывай, почему выглядишь так, будто похоронил себя заживо. Джебом не хочет ничего рассказывать, он хочет и дальше сидеть, глядя на полную луну и яркие звёзды, он хочет гладить мурчащую Нору, дразнить Джексона и допить вторую половину бутылки дорогого виски. Но Джексон смотрит на него в упор, явно давая понять, что сегодня он не отстанет, сегодня он будет долбить в стену, которую кирпич за кирпичом возводил Джебом столько времени, сегодня он не даст ему возможности уйти от ответа. Двигается к нему ближе, сжимает руку и всё смотрит-смотрит-смотрит. И Джебома прорывает, как старую разваливающуюся дамбу в сезон дождей. Он надеется, что Джексона не смоет навсегда этим неконтролируемым потоком откровений, и говорит, захлебываясь словами. Он говорит о своём детстве, о тех временах, когда носил фамилию Пак, говорит о том, как они с мамой остались одни, о том, как мама вышла замуж еще раз и стала улыбаться чаще, а он, Джебом, тоже стал счастливее. Говорит о своих талантливых друзьях, которые все уже где-то и кто-то. Все, но не он. Он всё остаётся глупым потерянным ребёнком. Говорит о своей бывшей девушке, с которой у них всё было невозможно серьёзно, пока одним утром она не собрала вещи и не укатила в Новую Зеландию, получив годовую стажировку фотографом в местном журнале, куда они оба посылали снимки. Укатила и оставила его, неудачника, в крохотной сеульской квартире, нашпигованной их общими фотоаппаратами, книгами, старыми виниловыми пластинками и воспоминаниями. Говорит, как он кое-как закончил свой дорогущий университет, бросил работу в магазинчике фототехники, остриг волосы и стал самым обычным клерком, мечтающим о повышении, в первой же фирме, где его приняли со “слабым” дипломом юриста. Говорит, что пока его друзья завоёвывали медали, писали хиты и снимались в дорамах, он, Им Джебом, готовил кофе, менял картриджи в принтере и следил, чтобы в степлере на столе босса всегда были скрепки. Говорит, как месяц за месяцем он продолжал тайком ото всех рассылать свои снимки во все журналы, газеты, галереи, да чёрт еще знает куда, но в ответ получал либо молчание, либо сухие безучастные отказы. Он снимал еще и еще, а они снова и снова отказывали. Говорит, что, в итоге, решил принять правила игры. Подумаешь, миллионы людей живут так: ходят на работу, с работы, спят, а в промежутках стараются успеть пожить. Не всем же быть художниками, певцами и фотографами, кто-то должен вовремя мыть кофемашину в офисе и писать отчёты. Говорит, как после очередного бессмысленного похода по местным барам с коллегами, он сжёг все фото, все плёнки в квартире, разбил несколько винилов и порвал пару книг по саморазвитию. А на утро, проснувшись в провонявшей гарью квартире с жуткой головной болью, понял, что не может больше тут. Что сам себе противен. Что сам себе не нужен. Он просто собрал свои вещи, отправил их машиной, а сам уехал к родителям с одной сумкой. Говорит, совсем осипнув, что больше не снимает. Совсем. Вместо пустых мечтаний, он старается быть хорошим сыном, украдкой лечит еще раз сорванную в магазине спину и ждёт повестку в армию, чтобы отслужить, а потом попытаться поступить на государственную службу, как хотели того родители. Пора становиться взрослым и ответственным. Человеком. В конце своей исповеди Джебому страшно хочется покурить, он немного медлит, а потом все же достает вейп. Затягивается жадно и блаженно выдыхает, скрываясь в клубах клубничного пара. — И давно ты куришь? — Джексон брезгливо морщит нос и разгоняет дым ладонью. — Я не курю, — затягивается еще раз и жмурится. — А это что? — Ну, это так, баловство, — отвечает Джебом смущенно, — нервы успокаивает. — Я тебе запрещаю, — Джексон перегибается через стол и бьёт его по рукам, пытаясь отнять вейп, — Это вредно, хён. Чтобы я больше эту гадость у тебя не видел. — И не увидишь, — хмыкает Джебом, — ты всё равно уедешь через пару дней. А я останусь тут. Совсем один. Среди ящиков с помидорами… — Это что за настрой? Если бы я так руки опускал после каждого проигрыша, я бы ни одну свою медаль не получил. Ты должен... — Ты хотя бы знаешь, что тебя ждет впереди, — перебивает Джексона Джебом и, всё же, прячет вейп подальше, пока этот зожник его не сломал, — Тренировки, олимпиады, еще тренировки, а после — тренерская деятельность... — Не говори так, будто всё знаешь, — прерывает его Джексон и откидывается на спинку своего стула, — следующей Олимпиады для меня может и не быть. Вполне возможно, что я не поеду в Японию в 2020-м. И добавляет отстранённо после мерзкой паузы: — Вообще никуда больше не поеду. — Постой, что? Как это не поедешь, ты же говорил… — Я много что говорю, не замечал? Мне двадцать пять, хён. В этом возрасте уже уходят из спорта, — Джексон отпивает немного из своего высокого фужера и продолжает, не глядя на Джебома, — Врачи на последнем обследовании сказали, что у меня повреждено 80% связок на ногах. Так что, вероятно, олимпиада в Рио была для меня последней. Да ты и сам видел это позорище на чемпионате. Уж лучше уйти сейчас на пике, чем ждать, когда меня попросят это сделать. А насчет тренерской деятельности… — тут он хмыкает скептично, — Максимум, что мне светит — малолетки в спортивной школе пригорода Гонконга. Есть спортсмены и покруче меня, так что не нужно заливать тут, что ты знаешь, как мне жить. Джебому резко становится стыдно. За то, что вывалил все свои проблемы на Джексона, хотя у того и своих в достатке, за то, что в очередной раз повёл себя как эгоистичная задница. Он тянется к бутылке виски, но в последний момент отталкивает её от себя вместе с пустым бокалом. И так уже набрался. За это тоже стыдно. Они снова сидят в тишине, прерываемой изредка неспящим сверчком. Перед глазами всё плавно кружится из-за выпитого. Джебом, зажмурившись, пытается удобно улечься затылком на край спинки так, чтобы и поясница не ныла, и шея не затекала. Миссия практически невыполнима, но он не отчаивается. Пока ёрзает и хмурится, Джексон просто подсовывает ему под спину подушку и, кряхтя, переползает к нему под бок, мужественно подставив плечо. Джебом приваливается к нему со вздохом и слышит над ухом: — Ты такой дурак, Джебом. И прическа у тебя дурацкая. Джебом широко зевает и бурчит: — Что за фамильярность… Это называется “Маллет”. Жутко модно сейчас в Сеуле, ничего ты не понимаешь. — Всё равно дурацкая, — Джексон дёргает его за длинную прядь на затылке. — Кто бы говорил… Рыжик. — Это должен был быть каштановый… Молчат немного. Джебом, кажется, даже успевает задремать, прежде чем Джексон спрашивает: — Я помню, что у тебя раньше вся стена заклеена была фотографиями. А теперь там так пусто. — Ну, я же, вроде как, решил начать всё заново. Без фотографий, понимаешь? — Но камеры ты всё равно оставил. Значит… — Они все продаются, Джексон. Вместе с объективами и прочим оборудованием. Одну… Одну камеру уже забрали, — у Джебома снова перехватывает горло. Совсем как в тот момент, когда он отдавал коробку со своим, точнее, уже с чужим потёртым Ricoh GR1. — Дурааак, — тянет Джексон, — ты же не сможешь, ты же привык смотреть на мир через видоискатель. — Хватит, — резко говорит ему Джебом, — Закроем тему. Это уже не важно. Ничего не получилось, это никому не интересно, никому не нужно, простая трата времени, которое… которое можно потратить на что-то полезное. На что-то… — выдыхает тяжело, — что я еще не придумал. — Точно дурак, — снова повторяет Джексон и дёргает пару раз плечом, заставляя Джебома подняться, — Тебе интересно, тебе это нужно! Ты никому ничего не должен доказывать, снимай так, как хочешь, снимай то, что хочешь и ходи на свою скучную работу до скончания времен, раз тебе это так важно. Становись человеком, хах. Но себя не предавай, слышишь? Джебом поднимается и начинает греметь тарелками. Себя не предавай… Он предал себя уже очень давно. Возможно в тот день, когда не пошёл на прослушивание в крупное агентство. Может быть та нелепая встреча с шустрым менеджером в мужском туалете на соревнованиях по танцам была судьбоносной, а он просто свернул не туда. Хотя, он всё равно заработал себе травму спины несколько лет спустя, и танцы пришлось бросить. Или, может он предал себя в тот день, когда заполнил все бланки для поступления на юридический факультет. Но он не мог иначе. Его родители бесконечно повторяли, как это было бы здорово, выучись он в таком престижном вузе. И Джебом, зажмурившись крепко, в последний момент закрыл вкладку с факультетом искусств, куда почти отправил свои документы. Потому что не хотел расстраивать маму. Потому что не хотел стать похожим на него. Пока он убирает со стола, Джексон лежит щекой на столешнице, прикрыв глаза, и изредка зевает. Джебом отмывает посуду на летней кухне, а Джексон всё полулежит. Тихий, спокойный и какой-то непривычный. Взрослый? Тоже измученный и уставший сам от себя. Но не сдавшийся. Голодный до всего, отдающийся полностью любому делу, за которое берётся. Даже Стэнфорд свой умудрился закончить с баллами выше среднего — немыслимо для спортсмена, проводящего по половине семестра на соревнованиях. Джебом, наверное, ему завидует. Всё-то у Джексона получается, всё спорится, а если не выходит, то он никогда не унывает, а продолжает биться до последнего. И родители всегда на его стороне, всегда поддерживают, всегда вместе… Джебом чувствует, что с такими мыслями сейчас ударится в пьяные жалкие никому ненужные слёзы, и торопится отвлечь сам себя. Он хочет будить Джексона, но тот, оказывается, совсем и не спит, а внимательно смотрит на него из-под полуприкрытых век. — Ты знаешь Уоллеса Стивенса, хён? — А? — Джебом разворачивается к нему от раковины. — Уоллес Стивенс. Американский поэт, — поясняет Джексон. Джебом молча мотает головой из стороны в сторону. — У него была очень по большей части скучная и никому неинтересная жизнь. Он отучился на юридическом, проработал всю жизнь в маленьких конторах, зарабатывая себе на жизнь. А вечерами, придя домой, писал стихи. Просто так. Потому что нравилось, представляешь? Днём впаривал народу страховые полисы, а вечерами, за бокалом виски, или, может, такого вот вина, — щелкает звонко ногтем по краю своего бокала, — рифмовал свои строчки. А потом, вполне возможно, что смеха ради, опубликовал сборник стихов. Почему бы и нет? В свободной стране жил. И знаешь, что произошло? Джебом снова безмолвно пожимает плечами, протирая тарелки махровым полотенцем. — Пулитцеровскую премию он получил. Так то. — Какие глубокие познания в американской поэзии, Джексон, — иронично произносит Джебом. — Я два семестра отходил на курс американской литературы в Стэнфорде, эй! — он возмущенно кидает в него скомканной салфеткой, — Чуть с ума не сошёл… Но мы сейчас не обо мне совсем, а… — Я понял тебя. — говорит ему Джебом и грузно падает на лавку напротив, — Он, наверное, был талантливым. Или просто удачливым. — И ты талантливый. — Нет. — Да. — Нет, Джексон, — упрямо повторяет Джебом, — Не талантливый. Неудачливый. И дурак. Джексон снова душераздирающе зевает и произносит: — А вот с последним спорить даже не буду. Дурак дураком. — Идём спать, хам, — Джебом поднимается и тянет Джексона за рукав, — Никакого уважения к человеку, который тебя только что накормил. Прежде чем лечь, Джебом заставляет Джексона выпить стакан маминого сикхе. Тот, подозрительно принюхавшись, как утром, отпивает пару глотков, а потом залпом опустошает стакан и требует еще. Джексон наотрез отказывается спать один в спальне, вытягивается прямо поверх одеяла в гостиной, отбирает свою подушку у Джебома и уютно окукливается. Джебом, вздохнув, укладывается с самого края, поворачиваясь к нему спиной. Практически моментально позади раздаётся чудовищный храп. Джебом снова завидует Джексону и его способности так быстро отключаться. Сам он вертится с боку на бок, зарывается поглубже в подушку, пытаясь заглушить Джексона, но сон всё не идёт. Джебом аккуратно встаёт и всё же идёт спать к себе. В комнате тихо и непривычно пусто. Стены без фотографий, поредевшие книжные полки и коробки с так и не распакованными вещами делают это место неуютным и каким-то не его. Может, поэтому он не может тут больше спать? Джебом ворочается поверх покрывала, мучается сначала от духоты, а потом, открыв окно, от холода, и в районе четырех утра, сдавшись, хватает первую попавшуюся коробку с пола. Он сидит прямо на полу кухни, методично добивает бутылку виски и разбирает альбомы со старыми фотографиями, на которые у него не поднялась рука там, в сеульской квартире. Джебом вытаскивает снимок за снимком из шуршащих кармашков и, едва взглянув, отбрасывает один за другим. В самом низу коробки, завернутый в несколько слоёв бумаги, лежит альбом, о существовании которого не знает даже мама. На обложке крупно и коряво написано “Папа”. А внутри ровно семьдесят четыре снимка. На большинстве из них — мама. Юная, красивая и жутко влюбленная. И снимки тоже влюблённые. Уж Джебом-то знает. Уж он-то чувствует. Еще в альбоме есть фотографии их старого дома, пейзажи Пусана, куда они ездили все вместе каждое лето, и парочка снимков его, Джебома, на которых он улыбается от уха до уха щербатым ртом. Ему не хочется видеть последнее фото в альбоме, но оно всё равно выпрыгивает на него неожиданно. Он помнит этот день как сейчас. Джебому шесть, и папа впервые даёт ему в руки свой большой фотоаппарат. Он стоит у него за спиной, и подсказывает, как правильно крутить объектив, как смотреть в видоискатель, как перематывать плёнку. Джебому страшно. Страшно интересно. У него трясутся руки от нетерпения, и он очень боится, что у него ничего не получится, что он испортит плёнку, и папа с мамой в нём разочаруются. На размытом чуть засвеченном снимке он такой и есть — возбужденно-испуганный, вцепившийся в огромный для него Nikon. Рядом, присев на корточки, сидит его отец в майке с Musiq Soulchild и очень серьезным лицом. А там, за кадром, мама тоже, как и он, Джебом, делает свой первый в жизни снимок. Спустя полгода папа, перебрав дешевого соджу, швырнёт эту самую камеру через всю свою студию маме в голову. А еще через год мама продаст объектив от неё, чтобы оплатить аренду их крохотной новой квартиры на отшибе Кояна. Джебом ненавидит это фото, ненавидит этот альбом, ненавидит человека, открывшего ему мир фотографии. И безмерно любит. Всё равно любит. И всегда будет любить. Как и искусство фотографии. Просыпается Джебом уже ближе к обеду с дикой головной болью. Он не помнит, когда последний раз позволял себе такую роскошь — так надраться, и так “наспаться”. Джексон, конечно, поднялся кучу времени назад и, судя по тому, что никто не орёт от голода, успел накормить кошек. Глядя на кучу немытой посуды, Джебом делает вывод, что себя Джексон тоже успел накормить. А еще пропала коробка с фотографиями. Джебом злится. На себя-растяпу в первую очередь. И на Джексона. За то, что любит совать свой, должно быть начавший шелушиться, нос, куда не следует. Джексон, вместе с Норой и фотографиями, находится в его, Джебома, комнате. Весь пол, словно ковром, покрыт фотографиями, мотками цветного скотча и комками бумаги. Около стены, пустовавшей последние три месяца, стоит Джексон. Высунув кончик языка, он закрепляет полароидный снимок кусочком зелёного скотча. Джебом не может сдвинуться с места и оторвать взгляд от этого кошмара. Среди фото, сделанных им самим, он, слеповато щурясь, узнаёт снимки из папиного альбома. Не самые удачные в плане света и композиции, но есть в них естественность и жизнь. Момент. Джебом шумно выдыхает, пугая Нору, и, аккуратно переступая между фотографиями на полу, подходит к Джексону. Тот, зараза, даже не оборачивается, продолжая портить недавно обклеенную новыми обоями стену. В руках у него их совместное фото пятилетней давности из Гонконга. — Эта кепка у тебя улетела, да? — спрашивает сипло Джебом. — Угу. Моя любимая… — Джексон всё пытается прилепить скотч, но тот, измочаленный, совсем не держится на обоях. — Дурацкая… — Кепка? — оборачивается к нему Джексон. — Фотка. Лицо у меня тут такое… Неадекватное. Джексон хмыкает и кривляется, видимо пытаясь скопировать его на снимке: — Это твоё обычное лицо, когда к тебе подходишь ближе, чем на десять шагов. Джебом фырчит, отбирает у него несчастную залапанную фотографию и, отрезав свежую полоску липкой ленты, прилаживает её на стену. Джексон, совсем как на фото, наваливается на него со спины и крепко, до хруста рёбер, стискивает его в объятиях. Поясница тут же отзывается болью, и Джебом морщится. — Вот, — орёт Джексон возбужденно, — вот оно это лицо! Я просто обнял тебя, а ты уже скривился так, будто съел парочку лимонов. Джебом ничего не говорит. Он просто смотрит на весь этот пёстрый неупорядоченный хаос перед своими глазами, пытаясь объять всю стену разом. — Перевесишь потом так, как захочешь. Джебом послушно кивает. Перевесит, конечно. — Эй, хён. А научишь меня фотографировать на плёнку? Джебом растирает лицо ладонями и продолжает молчать. Джексон позади, кажется, даже дыхание задерживает, ожидая ответа. Джебому очень страшно. Ведь он же абсолютно точно собрался становиться человеком. Без фотокамер, плёнок, объективов и штативов. Он набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы громко и чётко сказать своё привычное и такое родное “Нет”, но давится им до слёз в момент. — Хён? — непривычно тихо спрашивает Джексон, — Научишь же? И Джебом, глядя на себя шестилетнего на размытом снимке, несмело кивает еще раз.