Гонконг-Сеул

Вместе со своим драгоценным супругом они возвращаются домой несколько позже, чем планировалось, и теперь госпожа Им нетерпеливо ёрзает в машине. Это всё из-за её матушки, которая, кажется, умудрилась впихнуть в их багажник годовой запас кимчи. Будто они сами дома не готовят, ну в самом деле! За окном пролетают по-осеннему пожухлые поля соседних ферм, и она, чтобы отвлечься, считает страшненьких потрёпанных пугал, одиноко трясущихся на ветру. Обычно в долгой дороге они вдвоем с мужем убивают время разговорами, но после таких больших праздников он, выросший без семьи, становится замкнутым и слишком задумчивым. Как-то на заре их брака он сказал, что чувствует себя лишним на этом сборище и даже боится, что испортит атмосферу тепла и радости одним своим присутствием. Прошло уже много лет, они давно всё обсудили, но она продолжает замечать, что он, окруженный её родителями и тётушками, сестрами и племянниками, не чувствует себя в своей тарелке. Не чувствует себя по-настоящему дома. Лишённый родительской любви в детстве, он так и не научился принимать её без смущения и неловкости. Выйдя замуж, она думала о том, чтобы подарить ему сына или дочь, но он ответил категоричным отказом и дал ей обещание стать отличным отцом Джебому. И ни разу не нарушил его. Он был в меру чутким, в меру требовательным, всегда знал, когда лучше промолчать, а когда вызвать на серьёзный разговор. Он ни разу не поднял на него руку, и не повысил голос, старался участвовать в жизни ее сына, но не навязываться, тонко улавливая его эмоции. Госпожа Им может вспомнить только два конфликта за все время, что они вместе. Первый произошел, когда Джебому было одиннадцать. Он напрочь отказался идти в церковь, обозвав её служителей вымогателями, чем абсолютно вывел из равновесия её драгоценного супруга, выросшего при протестантской церкви Кояна. Это был первый и последний раз, когда ей пришлось встать между ними. Вторую опасную ситуацию они до сих пор вспоминают все вместе с улыбкой. Это произошло около десяти лет назад. Джебом на свои первые заработанные деньги купил самые модные в то время джинсы, причудливо разорванные дизайнером на коленях. Но выйти из дома в них ему так и не было суждено: муж поймал его уже у самого выхода и со словами “Мой сын не выйдет на улицу, одетый как бомж” одним движением руки разодрал дорогущую обновку. Прорехи вышли знатными: от бедра до самой щиколотки. Сразу стало понятно, что джинсы можно только выбросить. В тот вечер она испугалась, что Джебом ответит сгоряча что-то вроде “Я тебе не сын”. Но тот, в приступе обиды и тупой ярости, молча разнес в щепки кухонный табурет, громко хлопнул дверью и закрылся у себя на мансарде. Всё время она переживала, как же такие разные люди смогут ужиться вместе? Ведь Джебом своим нравом всегда больше напоминал её бывшего мужа — импульсивный, эмоциональный, жутко ранимый. Но чем больше проходило времени, тем больше она убеждалась, насколько они на самом деле похожи. В них обоих причудливо сочетались острый ум, склонность к самоиронии, замкнутость и своенравие. Как-то её матушка, не в силах больше терпеть разошедшегося не на шутку Джебома, прикрикнула на него сгоряча словами “Ты такой же неуправляемый, как и твой папаша!”. Госпожа Им помнила, как с Джебома разом “стекла” улыбка. Он коротко поклонился, извинился и до конца вечера сделался невидимкой. Она, конечно, поговорила с мамой после, но было уже поздно. Джебом, сохранивший в себе солнце после всего, что они пережили, резко закрылся. Он стал удивительно послушным, даже безотказным, но, при этом, абсолютно безучастным и холодным. Её сын словно заморозил в себе ребёнка в один момент. Он год за годом методично уничтожал всё то, что могло роднить его с отцом. Джебом буквально разрушил себя до основания и склеил заново. Нового идеального Джебома с фамилией Им. Такого, каким бы его хотели видеть. Для родни он стал самым послушным, для друзей — самым надежным лидером, за которым хотелось следовать, для учителей — самым старательным. У кого-то это вызывало восхищение, но госпожа Им чувствовала только острое беспокойство. Не потеряет ли он самого себя, стараясь угодить всем вокруг? Единственное, что осталось неизменным — это любовь к фотосъёмке. Джебом часами мог возиться со своими камерами, а потом пропадать в самодельной “тёмной комнате”, проявляя плёнки. Только в эти моменты она видела его прежнего — живого и озорного, открытого всему новому. И, чтобы иметь возможность наблюдать этот восторг на его лице хоть чуточку чаще, они с мужем начали дарить ему на большие праздники редкие модели камер или объективов. Они искали их по всем барахолкам, интернет-магазинам и спрашивали у старых знакомых, тратя уйму времени, сил и денег. Но все хлопоты окупались ровно в тот момент, когда Джебом распаковывал яркую обёртку коробки, и на его лице расцветала искренняя улыбка. Джебом неплохо учился, и они никогда не думали давить на него в плане выбора университета. Они были готовы поддержать любое его решение. Она, как любая мать, считала его одарённым, но спустя годы, конечно, понимаешь, что стоило поощрять его больше, а иной раз направлять и подталкивать в нужном направлении. Примерно за пол года до того, как Джебом удивил их с мужем своим выбором, он, помогая им высаживать помидоры в парниках, спросил как-то невпопад о том, кем они мечтали стать в юности. Они вдвоем, шутя, начали перебирать все возможные варианты. А потом её драгоценный супруг, тащивший тяжелый ящик с рассадой, сказал, что, если бы у него были такие мозги и возможности как у него, Джебома, то он бы, не думая, попытался попасть на государственную службу или в юридическую фирму, чтобы так вот не надрывать спину. А госпожа Им, вся перемазанная грязью и удобрениями, посмеялась и согласилась. Мол, да, если бы можно было отмотать время назад, она бы лучше старалась на выпускных экзаменах. Джебом тогда молча кивнул и вышел, и никогда не узнал, насколько они всё равно счастливы быть теми, кем стали. И спустя несколько месяцев, прежде чем она нашла в мусорной корзине документы на поступление в сеульский Университет Искусств, он пришёл к ним за подписью с заполненными бланками юридического факультета. Джебом, улыбаясь в кровь искусанными губами, отчаянно старался убедить их, а заодно и себя, насколько он хорошо подумал. Книги по фотоделу и киноискусству на полке сменились тяжеленными талмудами по истории Кореи, которая так не давалась Джебому. Он записался на кучу дополнительных курсов и день ото дня становился всё более мрачным и замученным. Всё больше несчастным. А фотоаппараты покрывались пылью. После его поездки в Гонконг, ставшей для них полнейшей неожиданностью, её Джебом, казалось, немного оттаял. Он с былой радостью разбирал пёстрые снимки из рождественского путешествия, а позже, когда все экзамены были удачно сданы, и ключи от комнаты в общежитии получены, Джебом вместе с вещами упаковал парочку своих компактных камер. И они с мужем даже облегченно выдохнули. Учёба давалась ему нелегко, но он никогда не жаловался. Первую половину дня Джебом проводил на занятиях, а вторую, совсем как его отец в студенчество, в небольшом клубе фотографов при университете. Он с удовольствием делал небольшие репортажи для университетской газеты, а потом, приезжая изредка домой, показывал им с мужем снимки. Эти фотографии не были похожи на те, которые печатают в глянцевых журналах, но в каждой из них была видна какая-то идея, определенная мысль, которую Джебом вкладывал в работу. Уже на третьем году обучения на свой день рождения, Джебом, застенчиво топчась на пороге дома, познакомил их с девушкой, с которой они недавно сняли небольшую квартиру. Она была старше его на пару-тройку лет, знала, чего хочет от жизни, и, кажется, была влюблена в свой фотоаппарат в сумке больше, чем в Джебома. Она училась в магистратуре на последнем курсе Университета Искусств, подрабатывала в частной студии и регулярно покупала проявитель в магазинчике, где Джебом работал на полставки несколько дней в неделю. А еще у неё была аллергия на помидоры, о чём она незамедлительно их предупредила, не успев даже разуться в прихожей. Уже в конце того вечера госпожа Им точно знала две вещи. Первая — её сын ужасно влюблён. Вторая — эта амбициозная девица разобьет ему сердце. В том же году Джебом летал в Калифорнию к всё еще непонятному и незнакомому ей другу. Она, стыдно признаться, одно время даже сомневалась в его существовании, потому что её сын никогда ничего не рассказывал о Джексоне. Оттуда он привез пару магнитов, жуткую простуду и какую-то идею, которая, казалось, вновь зажгла в нём огонь. Не она ли спалила его дотла через полгода? Или, может, его “растворила” кислота токсичных отношений? После Калифорнии Джебом совсем пропал в Сеуле. Он практически перестал звонить и даже не приехал на юбилей к бабушке, прикрывшись промежуточными тестами. Голос в трубке звучал устало и обреченно, и госпожа Им тогда едва удержалась от нежданного визита к нему на квартиру. Джебом не вернулся домой на Чусок, потом запретил им приезжать на Рождество, потому что, по его словам, взял себе дополнительные смены в магазине, затем у него начались сложные выпускные экзамены, и они с мужем не могли до него дозвониться по несколько дней. Даже на церемонию выдачи дипломов он их не пустил. Сказал, чтобы не ездили туда-сюда ради такой ерунды. Она сходила с ума от беспокойства, но боялась сделать только хуже своей навязчивой опекой. Он вернулся на День Детей. Утром их разбудил грузовик с его вещами, а ближе к обеду в самый ливень Джебом явился на пороге, избегая смотреть им в глаза. За пазухой у него копошилось и мяукало, а сам он неловко переминался с ноги на ногу, не решаясь зайти. Небритый, лохматый и промокший Джебом был похож на бродячего кота, которому, с одной стороны, очень хочется попасть в тепло, а с другой — боится быть выдворенным метлой. Они не стали его ни о чем спрашивать, а сам он не спешил делиться с ними своими душевными терзаниями. Джебом провёл безвылазно почти две недели в своей комнате, обдирая фотографии, а затем и обои со стен. Он очистил все свои полки от книг, оттащив их в местную библиотеку, а камеры, которые не забирал с собой в Сеул, были безжалостно выставлены на продажу. Ей стало обидно. Потому что они столько лет искали их по всему миру, а теперь так просто и легко, их сын решил от них избавиться. А еще было очень тревожно. Джебом вернулся совсем чужим из Сеула. Совсем потухшим. Он остыл ко всему, что делало его самим собой. Доведя мансарду до спартанского вида, он неожиданно обосновался в гостиной на диване перед телевизором, коротая там бессонные ночи. А днём с болезненным энтузиазмом он пытался быть полезным и нужным. В июне их сосед-студент, помогающий в магазинчике, принеся тысячи извинений, уволился, и Джебом встал за прилавок. Будто ему снова 19. Её драгоценный супруг, не в силах больше смотреть на то, как их сын занимается молчаливым самоедством, попытался с ним поговорить. Как мужчина с мужчиной. Как отец с сыном. Так они узнали, что он собрался в армию зимой. Больше не узнали ничего. Это лето было безжалостно жарким, тягучим и лишенным привычных для этого сезона удовольствий. В июле её матушка удумала слечь с какой-то хворью, так что Джебому пришлось работать за всех разом, пока они с мужем несколько раз в неделю ездили в соседний город. С каждым их возвращением Джебом становился всё чернее от солнца и, казалось, таял на глазах. А еще он, видимо, думал, что она не заметила пустые пачки обезболивающих и шов корсета под майкой. Он не ел, не спал, много работал и продолжал молчать. К началу осени она тайком начала искать психолога, не совсем уверенная, что Джебома удастся туда затащить. Муж просил её не трепать нервы — ни сыну, ни себе самой — а просто подождать его ухода в армию. Мол, там мозги встанут на место. Госпожа Им кивала ему, но продолжала выписывать адреса клиник. А неделю назад случился Джексон. Мальчишка-солнце, озаряющий своим светом всё в радиусе мили, ворвался к ним перед самым их отъездом и моментально поставил на уши весь дом. До этого дня она видела его только на фото в комнате Джебома. Из-за скрытности сына, госпожа Им знала о его друге совсем немного. Можно даже сказать, что большую часть информации она получила благодаря Википедии, когда, наконец, сопоставила улыбку со снимка пятилетней давности с улыбкой на экране телевизора во время спортивной трансляции. Ей было интересно, насколько эти двое похожи друг на друга. Потому что сложно представить, чтобы её сын столько лет дружил с кем-то, кто бы не разделял его интересов и стиль жизни в целом. В первые минуты их знакомства госпожа Им испытала целую гамму противоречивых эмоций. Привыкнув к спокойствию и сдержанности своих домашних, она была практически сбита с ног потоком откровенности и эмоций, которым щедро делился улыбчивый парень, стоящий по центру красного томатного пятна на полу. На неплохом корейском он восторженно рассказывал ей о своём путешествии так просто, будто знал её всю жизнь, а не познакомился только что. У него было потрясающе искреннее и живое лицо, которое так легко “читать”. Он показался ей настолько непохожим на Джебома, что она даже в какой-то момент посочувствовала своему сыну — сколько нужно иметь внутренних сил, чтобы выдерживать такого энергичного человека. Пусть даже и на расстоянии. И даже подумала на мгновение: а не была ли эта привязанность односторонней? А потом, поговорив с ним еще немного уже с глазу на глаз, поняла, что обманулась. Как раз эта живость, эта эмоциональность и открытость Джексона скорее всего и поддерживали такую странную дружбу. Потому что именно этого и не хватало катастрофически Джебому, которого так рано лишили детства глупые эгоистичные взрослые. После поездок в Гонконг и Калифорнию её сын возвратился расслабленным, счастливым и каким-то обновленным, охочим до идей и наполненным смыслом. Словно там, вне дома, он мог, наконец, побыть самим собой, не боясь быть осужденным за это. И теперь она надеется, что приезд Джексона сможет оживить Джебома, сможет вытащить его из темноты и уныния, в которые тот сам себя загнал. Домой они добираются уже в глубоких сумерках. Она издалека замечает, что свет горит только у Джебома на мансарде. Пока муж загоняет машину в гараж и выгружает бесконечные контейнеры с кимчи, госпожа Им по дорожке, расчищенной от первых пожухлых листьев клёна, идёт к дому. Открыв дверь, первым делом она встречает домашнюю мурчающую ластящуюся армию. Кунта бежит впереди всех, разрывая темноту дома истошными воплями, ласковая Одд трется о ноги, и потом изящно выскальзывает на улицу в почти закрывшуюся дверь, а два последних котёнка, всё еще немного пугливые и диковатые, опасливо выглядывают из-за дивана, светя в темноте широко раскрытыми глазами. Включив свет, Госпожа Им хочет их покормить, но потом замечает живописно разбросанные остатки кошачьего корма по всей кухне. Джебом обычно убирает всё через час-два после того, как кормит их, а значит, кошки точно сытые. Она идёт по дому, включая светильники тут и там, чтобы её драгоценный супруг по возвращении не натыкался в темноте на всё подряд. Перед дверью в комнату сына она замирает в нерешительности. Можно ли войти? Джебом всегда очень ревностно охраняет свои границы. Она стучит пару раз, и, так и не получив ответа, тихонько входит. Джебом сидит спиной ко входу на полу, склонившись над чем-то. Первое, что сразу бросается ей в глаза — это его коротко стриженный затылок. Он, наконец, избавился от своего чудовищного растрепанного хвоста. До неё доносится приглушенная музыка, и она сразу понимает, почему Джебом не вышел их встречать. В наушниках играет что-то мелодичное и очень знакомое. А потом госпожа Им замечает стену и даже ахает от неожиданности. На ней в полнейшем беспорядке, так несвойственном её сыну, снова наклеены цветные и черно-белые фотографии. Видимо, думает она, Джексону в очередной раз удалось провернуть за неделю то, чего они с мужем не могли добиться несколько месяцев. В расположении фотографий совсем нет системы: снимки со школьных времен висят вперемешку с пейзажами рождественского Гонконга и калифорнийскими пальмами. Она щурится, пытаясь рассмотреть больше, и ближе к центру стены узнает фото, которые, как она думала, давно и безвозвратно уничтожены. На них она сама, маленький Джебом и несколько знакомых до боли пейзажей. Забывшись, она подходит к стене совсем вплотную и снимает с неё фотографию, сделанную ей же почти двадцать лет назад. Джебом, увидевший краем глаза движение позади, подскакивает с места, словно ошпаренный, и неосознанно старается прикрыть собой всю эту пёструю “выставку”, втискиваясь между ней и стеной. Провод от наушников вылетает из телефона, и на всю комнату разливается неторопливый голос Musiq Soulchild. Она тут же вспоминает все вечера, проведенные под эту музыку, все часы, наполненные любовью, теплотой и смехом. Они были такие юные, такие глупые, такие бесстрашные. Такие счастливые. Все втроём. Хоть тот брак и обернулся полнейшей катастрофой, он подарил ей её Джебома. Несомненно являющегося плодом любви, а не результатом ошибки молодости. Улыбающегося, любопытного, непоседливого и такого живого. Такого, по которому она скучает, кажется, уже бесконечное множество лет. Она даже не замечает, как на глазах её проступили слёзы. — Мам, ты что? Ты плачешь? Мам, я всё выкину прямо сейчас, только не плачь ладно? Я всё сожгу и… и снимать больше ничего никогда не буду. Только не плачь, хорошо? Это Джексон всё развесил, а я, дурак, не успел убрать… Он начинает суетливо бегать от кровати к двери и обратно, будто не зная, с чего ему начать, а потом, яростно выдохнув, накидывается на стену и одним движением начинает сдирать с неё ни в чем неповинные глянцевые куски бумаги. Госпожа Им, выйдя из оцепенения, бросается ему наперерез: — Джебом, остановись, оставь! Оставь их! Джебом замирает в нерешительности, комкая в руках снимки. — Я плакала не потому, что вспомнила о плохом, сынок. Я плакала, потому что вернулась на секунду в то время, когда могла видеть твою искреннюю улыбку. Могла видеть тебя счастливым. Она вытирает тыльной стороной ладони неожиданные слезы и спрашивает, наконец, у него: — Ты счастлив сейчас, Джебом? Он смотрит на неё удивленно, будто ждал чего угодно, только не этого вопроса. Открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная на берег, а потом, отведя взгляд, отвечает: — Не знаю… У меня всё есть для того, чтобы быть счастливым. Вы с отцом живы и здоровы, дали мне хорошее образование, которое поможет мне получить работу, я, в общем, ни в чем не нуждаюсь. Но иногда... — Но?.. И тут он, будто очнувшись, снова “захлопывается” перед ней. — Да так, ерунда... Я счастлив, мам. А когда выкину всё это, — он выдергивает у неё фотографию из рук и отворачивается, — и ты перестанешь плакать, то стану еще счастливее. Госпожа Им закусывает губу и задаёт вопрос, который всё не давал ей покоя: — Ты боишься стать как он, да? Боишься стать похожим на своего отца? Спина перед ней каменеет, и она сразу же понимает, что попала в цель. — Сынок, — начинает она неуверенно, — твой отец был ярким талантливым человеком. Настоящим художником. Он моментально очаровывал своей улыбкой и умом. Он был невероятно живым и влюблённым в своё дело. А еще он очень любил меня. Нас обоих. Джебом всё стоит перед ней неподвижно, и она решается продолжить: — Что из этого всего так претит тебе? Что тебя пугает? Почему ты так… — Потому что он — чудовище! — взрывается, наконец, Джебом, пугая Нору на кровати, — Он сделал тебе больно! Всё это, — он широким жестом охватывает разом и стену с фотографиями и сияющие объективами камеры на столе, — разрушило твою жизнь! Сделало тебя несчастной на долгие годы. Я не хочу, чтобы… Чтобы ты вспоминала весь тот кошмар, глядя на фотографии. Не важно — его или мои. Не хочу, чтобы ты вспоминала о нём, смотря на меня! — Милый, — она подходит к нему совсем близко, — всё, что я вспоминаю, видя эти фотографии, это то, как счастливы мы были. Как искренне мы любили. И ты даже не представляешь, насколько я рада видеть эти снимки… Твоя бабушка много лет назад сожгла всё, что у меня было. Не знаю, откуда они у тебя, но это просто чудо, что они уцелели. Он стоит перед ней, широко распахнув глаза, а она говорит еще и еще, не в силах остановиться: — Твой отец не был чудовищем, Джебом. И в глубине души ты знаешь это, иначе не хранил бы это всё столько лет. Просто с ним в один миг произошло много плохого, а он, будучи таким же ранимым, как и ты, не смог с этим справиться. Мы оба не смогли. В семейном разладе всегда виноваты двое. Наш брак не был ошибкой, понимаешь? Он подарил мне годы радости и открытий. И, главное, он подарил мне тебя. И сейчас, когда ты так замкнулся, когда ты так страдаешь, разрушаешь себя день за днем... Это приносит мне куда больше боли. Оставишь ли ты это всё, уничтожишь, станешь юристом, фотографом или обычным клерком — мы будем поддерживать и любить тебя всегда, понимаешь? Любого. Потому что ты наш сын. Но, прошу, подумай хорошенько, что сделает тебя действительно счастливым? Что сделает твою жизнь наполненной смыслом? Джебом запрокидывает голову, пытаясь сдержать слёзы, а потом и вовсе отворачивается от неё. Смущенный, раздосадованный, разрываемый противоречивыми чувствами. Её всё ещё маленький Джебом. Она уже и забыла, когда последний раз видела в нём столько эмоций разом. Госпожа Им хочет обнять его, показать, что она рядом, показать, как сильно любит его. Но он шагает вперед и аккуратно, стараясь беречь спину, наклоняется, чтобы поднять с пола то самое злополучное фото. Джебом смотрит на снимок, мнёт еще больше, будто не знает, что же с ним делать. А потом в нем внутри будто распрямляется крепко сжатая пружина. Джебом расправляет плечи, глубоко вздыхает и идёт к столу, где в коробочке лежит вся его разноцветная канцелярия. Он небрежно зубами отрывает кусок яркого скотча и приклеивает фотографию чуть выше выцветшего гонконгского парного портрета. Она всё-таки обнимает его, кладя ладонь прямо поверх поясницы. Они стоят так немного в тишине, а потом Джебом как-то невесело хмыкает и, шмыгнув носом, говорит: — Вы с Джексоном как сговорились… Он мне здесь всю неделю мозги промывал, обозвал дураком, обои новые испоганил. А потом заставил… — тут он опять запинается неловко, — заставил научить его на плёнку снимать. Проявить, правда, так и не успели. Он кивает на пол, и госпожа Им замечает то, над чем сидел её сын до того, как она зашла. Там, разделенные на две стопки, лежат зернистые размытые цветные снимки, на которых навсегда останутся чужие воспоминания о жаркой сентябрьской неделе, проведенной в Кояне. — Обозвал дураком, говоришь? — слышит госпожа Им из-за спины, — Судя по тому, что этого парня в доме я так и не нашел, ты его, видимо, убил, пока никого не было, и закопал среди помидорных кустов. Джебом вздрагивает, оборачивается и как-то растерянно чешет затылок, а потом еще более растерянно замирает. Наверное, потерял свой хвост, думает она, а её драгоценный супруг, заметив эту пантомиму, продолжает непринужденно: — Наконец, ты подстригся! А я уж думал, что мне придется отрезать твои локоны самому, пока спишь. Сомневался, правда, что использовать — садовые ножницы или сразу секатор нести из кладовки. Она не выдерживает, и, всё-таки, начинает тихонько хихикать. Госпожа Им понимает, что он, вероятно, слышал большую часть разговора, и теперь старается хоть как-то разрядить обстановку своими дурацкими шуточками. Лицо Джебома идёт красными пятнами. От стыда или злости, она точно не знает. А потом до неё доносится его раздраженный бубнеж: — Улетел он. Ночью. Едва на рейс не опоздал, — Джебом тяжело вздыхает, — Идиот. Повезло, что без багажа был. И бегает быстро. — Идёмте вниз, — предлагает она, — нужно вещи разобрать. Заодно расскажешь всё. Вместе они двигаются к выходу, в дверях ждут немного сонную Нору, которая никак не решит — выйти ей или остаться — а Джебом, щелкнув выключателем, говорит: — Всё началось с того, что он вчера утром утащил у меня трусы...