Этажом выше

— Ох, блять, блядство-то какое, — произношу я с таким душевным надрывом и такою тоской, что парни, регулярно исполняющие Цоя и Высоцкого под моими окнами, могли бы смело отходить в сторону и освобождать пьедестал, — блять. Но, к величайшему сожалению, сила и экспрессия великого и могучего на скорость передвижения троллейбуса номер тридцать не особо влияет, как и на протяжность пробок в центре Киева. Карта маршрутов, которую я так заковыристо матерю, тоже не виновата ни в чем, но я, тем не менее, со злостью нажимаю на выход и бросаю смартфон в рюкзак. Остальные резиденты остановки посматривают на меня не то чтобы заинтересованно — с некоторой опаской даже, как на слегка слетевшего с катушек домашнего хомячка. — Бля-я-ять, — еще раз тяну я заунывно, для пущего эффекта пиная камушек в сторону пробки. Пробке трагично, абсолютно, душераздирающе все равно. На протяжении следующих пятнадцати минут я успеваю уронить в лужу последнюю сигарету, эпично промахиваюсь пустой пачкой мимо урны, устроив случайный и очень унизительный хэдшот ребенку, который рядом с ней что-то уныло ковыряет, и с размаху сажусь на свежеокрашенную скамейку под аккомпанемент дружного «э-э-э!» стоящих рядом бабулек. К моменту появления троллейбуса на горизонте я не то что не хочу никуда ехать — я и жить не очень-то хочу. Еще и кожа где-то под ключицей от метки болит-разрывается. Утром посмотреть времени не было, да и сейчас раздеваться перед благодарной аудиторией как-то не улыбается. Ай, к черту. Все равно ничего интересного. Как совершенно ненавязчиво напоминает мне бариста Антон, сбрасывая сообщения в мессенджере примерно раз в три секунды, работа — не волк, и в лес убегать пока что не собирается. Зато еще один такой денек, я собираюсь еще как.

***

На работу я успеваю почти вовремя — на звонок от Антона, который, судя по всему, натурально взбешен, отвечаю, уже протискиваясь мимо натужно открывающейся двери черного входа. — Бегу, — коротко сообщаю я, поправляя прическу на ходу. — Беги, — так же коротко отвечает мне Антон, а потом вроде как собирается сказать еще что-то, но я отключаюсь — впереди уже маячит его спина. В помещении после июньской жары — такая благодать, что я чуть не растекаюсь счастливой лужицей прямо на пороге, уже зашнуровывая передник. Сделать мне это мешают, во-первых, законы физики, а во-вторых, неожиданно озабоченный взгляд, на меня обращенный Антоном, яростно вытирающим чашки у стойки. Помещение ожидаемо пустует — на часах всего лишь восемь утра. Справившись с передником, я заявляю с порога оптимистично: — Вечер в хату, часик в радость, кофе в сладость! Лицо Антона приобретает цвет не особо свежего помидора. Я недоуменно брови вскидываю. — Оригинально. Вы здесь так всех посетителей встречаете? — ровный и не особо жизнерадостный голос очень неожиданно звучит откуда-то позади. Индикатор неловких ситуаций в моей голове начинает интенсивно моргать красным, и я очень кстати вспоминаю — в углу зала есть еще один столик, которым никто отродясь не пользовался, потому что над ним висит настолько уродская картина с розовыми яблоками, что сидеть там физически неудобно. Я поворачиваюсь на каблуках. Картина все еще на месте, как и столик, но интерьер веселенько дополняет новый элемент — мужчина в темном костюме, перед которым медленно остывает чашка кофе. Мужчина смотрит на меня со смесью удивления и издевки какой-то, постукивая пальцами по столешнице. Такой взгляд мне не нравится от слова «совсем». — Только первую пятерку, — автоматически огрызаюсь я, проскальзывая к рабочему месту, — задаем рабочее настроение на день. Мужчина брови вскидывает, смотрит на меня, не мигая, еще несколько секунд, а затем молча возвращается к органайзеру на столе. Именно в этот момент я чувствую, как Антон незаметно, но очень даже ощутимо щипает меня за локоть. От неожиданности я подпрыгиваю даже. Возмущенно поворачиваюсь к парню — и наталкиваюсь на гневно сжатые губы и прищуренные глаза. Ой-ой. — Схожу я, кофеварку протру, — задумчиво тяну я. — Будь добра, — цедит Антон, и в его глазах я читаю явственное желание тщательно протереть меня тряпочкой по лицу несколько раз.

***

— Совсем поехала, мать? — Антон закрывает за мной дверь кухни и тут же приваливается к ней, будто бы пути отхода закрывает, — Тома, ты что устроила? — Да ладно тебе, — прикрываюсь монументальной кофеваркой от праведного гнева парня, — что такого? — Да ничего, Замятина, ничего, — Антон все же преодолевает последнюю преграду, становясь прямо передо мной и скрещивая руки на груди, — Ты хоть знаешь, кто это был? — Мужик в темном костюме в плюс двадцать семь? — предполагаю я, скользя тряпкой по крышке кофеварки. — Это был маркетинговый директор «Кассиопеи», Белозерский, — цедит Антон, впиваясь в меня раздраженным взглядом, хватая со стола какие-то бумаги и начиная ими гневно обмахиваться. Спустя несколько секунд я понимаю две вещи одновременно: во-первых, обмахивается он неизвестно откуда взявшимся на кухне каталогом женского белья, и получается очень пикантно. Во-вторых, я только что сказала «вечер в хату» кое-кому очень-очень важному. — Белозерский? — ослабевшим голом переспрашиваю я, — который Андрей Денисович? — Да, Замятина, который Андрей Денисович, — подтверждает Антон, маниакально как-то за моей реакцией следя, — умеешь подгадать момент. — Извини, — сдавленно произношу я, тряпку в пальцах сжимая, — блять, блять, блять. Белозерский. Маркетинговый директор «Кассиопеи». Это же, черт подери, самый огромный офис в нашем комплексе, только что обустроенный — компания въехала туда буквально неделю назад. Мы прямо под ним ютимся — и если бы не хорошие отношения с арендодателем, после ремонта бы из столь респектабельного помещения вылетели. Дополнительное «блять» прилетает еще через несколько мгновений. Владелец комплекса и наш арендодатель ведь тоже вроде как Белозерский. — А этот чувак нашему Белозерскому случайно не… — начинаю я обреченно. — Младший брат, — оптимистично сообщает Антон. — Блять, — заключаю я емко. Наверное, на лице моем что-то такое отпечатывается, потому что Антон смягчается почти сразу же. Парень вздыхает тяжело — мол, что с тобой, идиоткой, делать — и произносит: — Ладно, протри тут кофеварку и выходи. Ничего страшного, прорвемся. Я тупо киваю. Мать твою налево и через забор. Лучше бы я дома сегодня осталась.

***

На обеденном перерыве, когда температура снаружи достигает отметки «покойся с миром, пешеход», а в зале наконец-то пустеет, мы с Антоном оккупируем столик под кондиционером и обедаем. Антон задумчиво поглаживает надпись на запястье — «спасибо» от его благоверной Оли, с которой они чуть ли не с детства знакомы, гордо чернеет на белой коже. А у меня ключица с самого утра огнем буквально горит под рубашкой — хорошо, что я это предусмотрела и надела такую, что до самого верха застегивается. С досадой думаю о том, что надписи у меня всегда как-то не вовремя появляются — вспомнить хотя бы, как во время экзамена по философии «сегментация рынка» вылезла прямо на шее, чем знатно всех повеселила. Всех, кроме меня. — Не жарко? — ехидно кивает на наглухо застегнутый воротник рубашки Антон. — Да не стеби, — жалобно произношу я, прячась от взгляда парня и роняя голову на руки, — и без тебя хреново. — Ну колись уже, — Антон растягивает губы в коварной ухмылке, — Логистика? Патент? Неужели стейкхолдеры в пятый раз за месяц? — Блять, да заткнись, — тоскливо тяну я, оттягивая воротник. Ключица колюще как-то пульсирует. Антон истерично хихикает, а потом откровенно ржет, заставляя меня раздраженно застегнуть пуговицы обратно. — Дедлайн, — стонет Антон сквозь идиотский какой-то полупридушеный хохот, — слушай, но какой же он у тебя странный, Том, вот честное слово. У тебя за все это время хотя бы раз нормальное слово появилось? — Нет, — печально тяну я, касаясь пальцами ярких черных букв на шее, — только хрень всякая. — Прискорбно, — констатирует Антон, — может, он издевается? — Может, — меланхолично киваю я, — на выходных снова квартальный отчет на всю руку. И в субботу, и в воскресенье, блять, представляешь? — Точно издевается, — заключает Антон емко, — а если нет, то ему можно только посочувствовать.

***

Андрей Денисович Белозерский отрешенно думает, что ему можно только посочувствовать — потому что он практически уверен, что из всех его серьезных и представительных коллег он один по офису ходит с огромным и неряшливым «блять» на половину руки. У его тридцатидвухлетнего брата, Белозерского Александра Денисовича, который сейчас руку Андрея с веселой ухмылкой разглядывает, цитаты из Ницше и Сартра на спине. У их родителей — постоянные «спасибо», «люблю тебя» и прочие милые-важные мелочи. А у него маты. Перманентно. Второй год. Андрей не знает, в каких трущобах растет его благоверная, с кем общается и чем занимается в свободное время — и с каждым «сука» где-то на предплечье узнавать это ему хочется еще меньше. — Да ладно тебе, ей всего двадцать лет где-то, судя по тому, что надписи так недавно появились, — легкомысленно фыркает Саша, ослабляя галстук, — перебесится. — Ага, — мрачно отвечает Андрей, набрасывая пиджак — и чем только думал, когда такую тонкую рубашку надевал, все видно же, — вот только что-то за два года прогресс незаметен. — Радоваться должен, — Саша расслабленно ноги вытягивает, — это явно поинтереснее, чем офисный планктон, который тебя окружает. — Не офисный планктон, а коллеги, — Андрей в улыбке губы растягивает, — сам-то на нашей арендной плате и выживаешь.  — Виноват, — мужчина глаза прикрывает. — Не расслабляйся особо, за кофе пойдем, — Андрей шею устало разминает, — я сейчас усну. Квартальный отчет вчера делал до ночи, дедлайн подачи совету директоров сегодня. — Дедлайн-дедлайн, — бурчит Саша дружелюбно, — держу пари, твоя суженая сегодня с этим дедлайном на весь лоб ходит. — Ничего, не убудет, — мрачно сообщает Андрей, — пошли, тут внизу вроде кафе какое-то есть. — Да, «Корица». С картиной дебильной в углу, — хмыкает Саша, — Еще и прямо над столом. Кто вообще рядом с таким уродством сядет? — На вкус и цвет, — демократично отвечает Андрей. Белозерскому-младшему хочется сказать, что дебильные там не только картины, а еще и персонал — по крайней мере, темноволосая высокая официантка, имени которой на форме он не рассмотрел, восхищения явно не вызывала. Ну, зато кофе вкусный.

***

Без этого вот всего было бы гораздо проще, раздраженно думает Андрей, почесывая руку в ожидании кофе. Мало того, что он привязан к какой-то едва ли двадцатилетней пигалице, так она еще и банальными зачатками культуры речи не обладает. А ведь все было так хорошо. В девятнадцать он уже получал больше, чем все его одноклассники, вместе взятые, в двадцать пять занял должность маркетингового директора в филиале крупного холдинга — и ничего ему не мешало жить полной, тщательно спланированной наперед жизнью с четкими ориентирами и списком всего необходимого для их достижения. Соулмэйт в этот список не входит — по крайней мере, сейчас уж точно. Когда-то, когда ему только исполнилось восемнадцать, Андрей торчал перед зеркалом чуть ли не часами, ожидая, пока метка появится. Разглядывая кожу до сантиметра, он знал почти, что где-то там есть девушка, предназначенная ему то ли судьбой, то ли провидением, то ли слепым случаем. Нравится ему это или не особо, Андрей понять в свои восемнадцать совсем не мог. Надпись все не появлялась — ни спустя неделю, ни спустя год, ни спустя пять. Родители переглядывались только — скорее всего, девушка намного младше Андрея, и ей просто восемнадцати пока нет. Нечего переживать. Тем не менее, «нечего переживать» с каждым годом звучит все менее уверенно. Кожа Андрея оставалась чистой и нетронутой аж до двадцати восьми лет почти. Сначала это странно было, потом — обидно, затем даже немного страшно. Его друзья и знакомые по очереди оттачивали дедуктивный метод в процессе поиска родственных душ — вычисляли, предполагали, показывали друг другу будто бы чернилами выведенные слова. Андрей прятал чистую кожу под деловыми рубашками. Он послушно ждал. И в двадцать, и в двадцать пять даже — хотя к тому времени он почти уверен был в том, что на нем просто произошел какой-то глобальный системный сбой, природа решила отдохнуть. Все его друзья уже так или иначе любовались приятными и не очень словами на запястьях и плечах, неловко пожимая плечами на очередной бред, на коже проявляющийся. А он скрывал под длинными рукавами и высокими воротниками пустоту, чтобы хотя бы с виду было как у всех. Работа есть, друзья есть, все живы-здоровы-счастливы, значит, нечего переживать — об этом он говорил и матери, и отцу, и себе в первую очередь. Это ведь ничего не означает. Это ведь не то, что ему руку отрезали или что-то в этом роде, он ведь не инвалид и не больной какой-то — вполне можно жить. Андрей не отрицал — порой что-то внутри действительно болезненно щемит, занозой ноет предательски, когда кто-то из близких знакомых наконец-то своего соулмэйта находил. Саша свою Юлю вычислил, учась еще на четвертом курсе — она настолько рьяно зубрила материалы к сессии, что он просто нашел её факультет и курс по очередности «склонения в родительном падеже», «концепции радикальной свободы» и «работе редактора с артбуками». Она училась на издательском деле, жила в общежитии и стоически восприняла то, что название дипломной работы Саши недели на две обосновалось прямо у неё над лопаткой. Это все жутко мило, конечно же, но большая, чистая и вечная любовь с одним человеком на всю жизнь — это не для него, Андрей точно знает, что не потянет помимо всего прочего и это тоже, да и тянуть не особо хочет. Так даже проще — никаких ограничений. Никто не сделал выбор за него, ему не нужно всю жизнь проводить рядом с кем-то, с кем его даже без знакомства и так категорически свели. У него все по-другому. Никакого «нельзя, у тебя же Катя/Оля/Ира». Ему, вообще-то, как раз все можно, повторяет себе Андрей. Да и сделать ничего он с этим, в общем-то, не может, как и с тем, что кокетливое «наливай» на его коже все-таки появляется, когда Андрею исполняется уже двадцать семь, а его благоверной, очевидно, восемнадцать. Приплыли, думает Андрей ошарашенно, трогая буквы кончиками пальцев. Не больно — так, щиплет чуток. Андрей скорее рад, чем нет. Но в этом он никому не признается.

***

— Жара — сдохнуть можно, — оптимистично сообщает Саша, присаживаясь за столик у окна и жестом подзывая все ту же утреннюю официантку с короткими темными волосами. Девушка аж сразу бледнеет как-то — ошарашенно переводит взгляд с Андрея на его брата, дергается в сторону кухни — её коллега ушел туда буквально минуту назад. Андрей Белозерский не очень любит, когда ему грубит обслуживающий персонал — а утренний инцидент явно граничил с грубостью. Судя по лицу девушки, она это и сама прекрасно осознает. По лицу Андрея абсолютно независимо от его воли расползается ехидная ухмылка, которую он тут же пытается безуспешно замаскировать зевком. — Совсем вареный, неужели действительно отчет так долго делал? Сейчас кофейку выпьем, взбодришься, — Саша истолковывает поведение брата по-своему. Андрей фыркает только. Знал бы Саша, что у него уже два года стабильно утро начинается далеко не с кофе, а с поиска подходящей рубашки, которая закроет кокетливое «ебанутый» под ключицей или неброский «пиздец» на задней стороне шеи. — Здравствуйте, — девушка подходит практически неслышно, останавливается, пожалуй, чуть дальше, чем стоило бы. Теперь Андрей рассматривает имя, вышитое на переднике. Тамара. Необычно. — Привет, Тома, — Саша улыбается девушке дружелюбно, и Андрей понимает, что они, скорее всего, давно уже знакомы — Саша владеет помещением всего комплекса, в том числе и этого кафе, — можно два американо? Один с сахаром, второй без. — Без проблем, Александр Денисович, — девушка улыбается чуть более расслаблено — Андрей постукивает пальцами по столу и задается вопросом, действительно ли она думала, что он привел старшего брата на разборки. — Это мой брат, Андрей, — Саша тем временем беззаботно улыбается, сводя к нулю все шансы брата просто отмолчаться, — он работает в компании, которая сняла главный офис. Будет у вас частым гостем. Андрей хмыкает только. Саша продолжает улыбаться в своей доброжелательно-маньяческой манере. Уголок губ Тамары едва заметно дергается. — По-моему, вашего брата не слишком радует такая перспектива, — девушка улыбается настороженно, переводя взгляд на Андрея, — очень приятно познакомиться. Судя по лицу девушки, знакомиться с Андреем ей приятно с очень большой натяжкой. Андрею и самому как-то уже не очень, но он сухо улыбается. — Неописуемо радует. С завтрашнего дня каждое утро буду… задавать вам рабочее настроение на день. По лицу Тамары медленно расползается густой румянец, и Андрей ухмыляется неожиданно широко. — Просто прекрасно, — кивает девушка с полным отсутствием энтузиазма. — Замечательно, — растягивает губы в улыбке Андрей.

***

— Приходите еще, — автоматически улыбается девушка, когда Саша с Андреем собираются выходить. Андрей и сам не знает, почему, но возможность еще разок вывести официантку из себя напоследок кажется ему на редкость соблазнительной. Он поворачивается в дверях и ухмыляется: — Обязательно. Тамара только фыркает, и бурчит себе под нос — да так, что Андрей почти верит в то, что ему послышалось: — Да я вроде как к Александру Денисовичу обращалась. Андрей спотыкается на месте. Тамара втягивает голову в плечи, судя по всему, мгновенно сожалея о том, что только что сказала. Андрей Белозерский не очень любит, когда ему грубит обслуживающий персонал — а это уже откровенная грубость. Девушка смотрит на него, не мигая, не то чтобы испуганно — скорее, удивленно. Будто бы не может поверить, что действительно это сказала. Долгие пять секунд проходят, прежде чем с улицы слышится голос Саши: — Андрей, ты идешь? Мужчине кажется, что Тамара даже побледнела немного. Он растягивает губы в сухой улыбке. — Оригинально. Вы здесь так всех посетителей провожаете? Девушка молчит, хотя сказать ей, судя по лицу, есть что — и хорошо, что молчит, потому что всему есть предел. Андрей разворачивается и выходит к раздраженному Саше. Больше он в эту забегаловку ни ногой. Хотя картина на стене, в принципе, не так уж и ужасна.

***

— Сука-а-а, — тяну я, толкая Антона в бок локтем, — сука. — Ты чего меня… — начинает было возмущенно парень, но затем замолкает на полуслове, — о. Белозерский по дороге к столику ухмыляется, замечая мой дикий взгляд, на него обращенный. Я спешу тут же занять руки чем угодно и сымитировать занятость, чтобы подходить к мужчине пришлось не мне — протиранием стаканов, пересыпанием кофе, тщательным измерением количества воды в резервуаре кофеварки — но Антон ориентируется гораздо быстрее меня и просто молча съебывает на кухню. Я вздыхаю, оправляю передник зачем-то и выдвигаюсь к столику с уродливой картиной. Вообще-то, я очень-очень надеялась на то, что больше Белозерский-младший из офиса этажом выше в наше кафе ни ногой — и целую неделю он у нас не появлялся. У него, в принципе, есть на то причины. За те слова, сказанные на прощание Андрею Денисовичу, если честно, стыдно до сих пор. Мама всегда говорила, что язык мой — враг мой, молчание — золото, да и вообще всячески демонстрировала знание пословиц и поговорок. Не то чтобы я маму когда-либо слушала, но она была абсолютно права. Нужно уметь держать язык за зубами, если хочу продолжать платить за аренду. Белозерский-младший, конечно, бесячий аж до отвращения, но терять из-за него неплохой заработок и выгодные условия как-то не особо хочется. Я одергиваю рукава, поправляю передник, отряхиваю джинсы. Бросаю взгляд в зеркало и подхожу к столику. — Доброе утро, — получается как-то уж совсем испуганно. — Доброе, — отзывается ровно Белозерский, даже на меня не глядя, — большой американо. Я разворачиваюсь и пулей улетаю к кофейному автомату. Все прошло не так уж и плохо. Я готовлю кофе, почесывая предплечье, на котором утром снова выступил «отчет». Отчеты у моего суженого, судя по всему, не заканчиваются никогда. Иногда я задаюсь вопросом, есть ли такая профессия — отчётник. Антон жестом подзывает меня на кухню. Когда дверь закрывается, он вскидывает брови: — Ну что?.. — Сука, чуть сердце не остановилось, — шиплю я, — но вообще все нормально. — Аминь, — заключает Антон. Я с ним согласна. Когда я приношу Белозерскому кофе, тот кивает только, опять-таки не глядя на меня. Я мнусь рядом со столиком, и когда это уже становится слишком неловким, выпаливаю: — Извините. Белозерский вскидывает на меня недоуменный взгляд, от чего я испытываю физический почти дискомфорт. Слова срываются с губ сами собой, хотя изначально это должно было быть сухой формальностью, которая позволила бы мне спокойно спать по ночам: — Я не хотела грубить, и тем более не хотела делать это дважды. У меня было тяжелое утро — я знаю, что это не оправдание, но можете принять это хотя бы как объяснение. Я прошу прощения. Белозерский смотрит на меня пристально, а затем неожиданно фыркает насмешливо и снисходительно как-то: — Я не собираюсь жаловаться на вас брату, если вас ваша должность беспокоит. Можно счет? — Можно, — эхом отзываюсь я, чувствуя, как внутри снова закипает злость. Я же по-хорошему хотела, как взрослый человек. Извиниться, потому что действительно нагрубила, и мне правда — глубоко в душе, очень-очень глубоко — стыдно. Адекватно решить вопрос хотела. А он все повернул так, будто бы я просто боюсь его брата. — Сука, — шиплю под нос я, подходя к кассе и выбивая чек, — сука, сука, сука. А день начинался так хорошо.

***

День начинался отвратительно. Когда Андрей клялся, что в это кафе больше не придет, он не учел один факт — единственное место с нормальным кофе находится в трех кварталах от офиса и открывается в десять. Зачем вообще держать кофейню, которая закрыта, когда всем нужен кофе? В итоге на поиски подходящего места Андрей убивает неделю — но тратить драгоценные полчаса перед работой, давясь кофе у какого-то передвижного вагончика, решительно не хочет. Поэтому вполне себе уютная кофейня прямо под офисом кажется не таким уж плохим вариантом, пускай даже официантка оттуда гораздо хамоватее, чем позволяют приличия. В конце концов, не каждый же день у неё смена. В итоге взгляд Тамары Андрей ловит сразу же, как только заходит в помещение. Опаска в глазах девушки заставляет Белозерского растянуть губы в ухмылке. Он просто выпьет кофе и уйдет доделывать отчет. Даже время тратить на неё не будет — меньше шансов снова вступить в словесные баталии. По крайней мере, он так думает — пока девушка не ставит перед ним кофе и не выпаливает: — Извините. Андрей лицо вскидывает недоуменно — мужчине вообще сначала кажется, что ему послышалось. Однако Тамара стоит прямо перед ним — бледная, с руками, сцепленными нервно в замок. — Я не хотела грубить, и тем более не хотела делать это дважды, — быстро произносит девушка, — у меня было тяжелое утро — я знаю, что это не оправдание, но можете принять это хотя бы как объяснение. Я прошу прощения. Несколько секунд Андрей пытается понять, насколько настоящим было то, что девушка сказала. Она смотрит на него, не отрываясь. Андрею правда не кажется, что она может извиняться перед ним просто из-за того, что ей стало вдруг стыдно. В конце концов, он — брат владельца здания, да и официантка не выглядит как девушка, которой часто за что-то стыдно. Она просто боится за её работу, и он сообщает ей с казенной ухмылкой, что этого ей делать не стоит. На секунду ему кажется, что в глазах девушки мелькает обида, а затем она разворачивается и уходит, чтобы принести счет. После этого Андрей её не видит — Тамара скрывается где-то на кухне. Андрей думает, что действительно переборщил — но думает недолго, потому что, судя по ощущениям, на руке выше локтя снова расцветает новый привет от его благоверной. «Сука». Кто бы сомневался.

***

— Это на столе лежало, — коротко произносит Белозерский, передавая мне через стойку потрепанный томик, — кто-то забыл. Андрей Белозерский из офиса этажом выше на протяжении двух недель приходит к нам каждое утро, оккупирует стол под стремной картиной и пьет американо без сахара в гордом одиночестве, листая органайзер или втыкая в телефон, как настоящий большой босс. По вечерам он тоже иногда заходит, и делает примерно то же самое. Костюмированная в любую погоду фигура Белозерского исправно бесит меня гораздо сильнее, чем все его коллеги вместе взятые. Дважды в день я прилагаю титанические усилия, чтобы не послать его — особенно в моменты, когда он смотрит на меня в своей иронично-презрительной манере человека, у которого все в жизни сложилось. Или говорит «Можно счет?» вместо «Спасибо», или сидит с таким брезгливым выражением лица, будто бы мы ему принесли чашку с ручкой в виде двух переплетенных хуйцов как минимум. Я поднимаю взгляд на книгу и удивленно вздыхаю: — О, это моя. Белозерский смотрит на меня удивленно. — Гессе? — уточняет он, все еще держа книгу в руках. — Да, Гессе, — я бросаю на мужчину тяжелый взгляд, — а что, по-вашему, официанты читают только Донцову? — Нет, что вы, — Белозерский качает головой отрицательно сразу же, но удивление в его глазах прекрасно все говорит за него. Я не хочу ему снова грубить, но быть вежливой как-то вообще не получается, и я ставлю на стойку чашку с оглушительным стуком. — Я могу забрать книгу? — протягиваю руку требовательно, — Или вам сюжет «Сиддхартхи» пересказать? — Не надо, — Белозерский протягивает книгу, и я почти вырываю её из его пальцев. — Счет? — хмуро произношу я. Белозерский молча кивает. Я отворачиваюсь, чувствуя на себе его взгляд. Видит бог, у меня был тяжелый день. Вывихнутое вчера случайно запястье болит чуть сильнее, чем должно бы, я работаю вторую неделю без выходных, потому что Антон заболел неожиданно, я разбила три чашки за два дня и облила какого-то чувака из дальнего офиса холодным, к счастью, кофе. Кажется, я простудилась. Мне двадцать скоро, а я работаю официанткой и едва-едва свожу концы с концами. Проезд стоит денег. Проживание в хиленькой комнате на окраине стоит денег. Еда стоит денег. Через год мне перестанут платить стипендию — четвертый курс не за горами. Я хочу на магистратуру по философии — и, вау, она тоже стоит денег. А сейчас, когда в глазах у Белозерского это чертово удивление снисходительное из-за какого-то Гессе, не Канта даже, не Гегеля, мне прямо под горло подпирает. Обидно немного почему-то. Не то чтобы это первый раз, когда клиенты из офис-центра так или иначе выражают свое не особо высокое мнение по поводу моих способностей — но на этот раз мне неожиданно обидно. Ничего не меняется. Даже чертова «логистика» на запястье бесит почему-то больше, чем обычно. Хотя бы раз что-то нормальное, хотя бы один раз, но нет. Два года, со дня моего восемнадцатилетия, постоянные сухие термины. Он человек вообще или менеджер ходячий? Белозерский уходит, не оглядываясь. Клиентов нет — закрытие через полчаса. Я прижимаюсь лбом к столешнице, прижимаю к груди чертову «Сиддхартху» и тихо вздыхаю. — Почему. Да почему, почему, почему, — повторяю я тихо, пытаясь совладать с собой. Не получается. Я шмыгаю носом и иду мыть чашки.

***

Дождь начинается жутко неожиданно. Вот Андрей собирает бумаги — а вот за окном уже чертов ливень. Возможно, он пропустил его начало, пока разглядывал надпись на предплечье в туалете офиса — сегодня там что-то новенькое. Обычное «почему» — появилось под конец рабочего дня, такое случается иногда, Андрей привык. А вот к отсутствию матов не привык. Все ли у неё там?.. Дождь продолжает литься струями с крыш. Как назло, машина на СТО. Как назло, Саша уехал в отпуск. Как назло, зонтик Андрей не взял. До остановки десять минут пути. Андрей курит на крыльце офиса и думает о том, что вроде как не пятница тринадцатое, так почему?.. Двери кофейни позади едва слышно хлопают, проворачивается ключ. Шаги останавливаются слева. Чиркает зажигалка. Андрей оборачивается — Тамара смотрит на него, угрюмо затягивается сигаретой и кивает хмуро. На запястье у неё бинт — эластичный, как при вывихах и растяжениях. Ему кажется, что у неё глаза заплаканы — но, может, она просто простудилась, или устала, или… Андрею стыдно за тот инцидент с книгой. Это было невежливо, совершенно неловко и совсем предвзято, но он просто не смог справиться с удивлением, когда оказалось, что томик Гессе действительно её. Ну не ожидал. Ну ошибся. Ну что тут такого, и почему на душе так неспокойно? Почему стыдно так? Может, молчаливо-укоризненное «почему» от соулмейта свою роль играет, может, день просто тяжелый, а, может, Андрей просто вспоминает, что Тамара-то перед ним извинилась тогда, давно, а он просто ушел сегодня. Андрей затягивается глубоко, глядя на девушку. Плакала или нет? Она отводит взгляд первой, темные короткие волосы резко со лба отбрасывает. В ухе блестят сережки — то ли три, то ли четыре. Глаза определенно заплаканы. — Извините, — срывается с губ Андрея резкое. Тамара вскидывается удивленно, глаза щурит на Андрея. На сигарету падает дождевая капля, девушка автоматически достает зажигалку, а потом просто выбрасывает окурок под дождь. — За что? — губы официантки какая-то странная, ломанная улыбка трогает, — Забейте. — Нет, — Андрей головой качает, — я правда не должен был… так реагировать. Мне действительно стыдно, и… — Ладно-ладно, Андрей Денисович, — девушка поспешно рукой машет, отводя взгляд, — я вас прощаю, только не надо больше извиняться, даже мне теперь неудобно как-то. Взрослые люди же, без обид. Считайте, что мы квиты за… тот случай. Андрей кивает как-то слишком облегченно — ему неожиданно и правда легче. Он не знает, почему его вдруг обеспокоила одна конкретная грубость, сказанная одной конкретной официантке — но на душе как-то проще. Тамара зажигает вторую сигарету. — И, может… — девушка жует фильтр неуверенно, — прекратите мне выкать? И, пожалуйста, Тамарой меня называют только преподаватели в институте, можно просто Тома. — Если ты прекратишь выкать в ответ, — слабо ухмыляется Андрей, — и без отчества, пожалуйста, просто Андрей. Я не настолько тебя старше. — Хорошо, — нейтрально, но удивленно как-то пожимает плечами Тома, — как тебе удобнее. Воцаряется тишина. Сигарета в пальцах Андрея сгорает. Он с сомнением смотрит на стену дождя перед ним. — В принципе, — звучит какое-то неуверенное слева от него, — дождь вроде как прекратиться через минут десять должен… Как раз успеем выпить по чашке кофе. Андрей удивленно поворачивается к девушке. Та, судя по всему, и сама уже не рада, что заговорила. — Если ты не против, — добавляет девушка поспешно. — Совсем нет, — так же поспешно отвечает Андрей. Они топчутся на месте еще несколько секунд — а затем Тома неловко приглашает его внутрь, снова открывая дверь. С этого, в принципе, все и начинается.

***

«Сделай селфи с баристой, выложи в соцсети с хэштегом и получи скидку 15%» — гласит надпись на табличке у стойки. Я замечаю взгляд Андрея, на табличку направленный, и только плечами пожимаю. Андрей улыбается. — Сделка века, — комментирует он, — и что, многие ведутся? — Ты будешь удивлен, — фыркаю я, — тебе как обычно? — Если можно, — Андрей кивает в сторону своего столика под уродской картиной, — буду там. — Еще бы, — фыркаю я. Андрей из офиса этажом выше заходит к нам по утрам и вечерам каждый день — я уже практически привыкла видеть его костюмированную спину дважды в день на протяжении месяца с лишним. Напряжение спадает приблизительно на неделе третьей, хотя до этого я и сама искренне не понимаю, с чего начала это «давай на ты, зайди на кофе». В конце концов, не у всех решений есть причины, наверное. Мы изредка покуриваем вместе, если встречаемся на курительном пятачке на обеденном перерыве. Иногда перебрасываемся стандартными фразами, иногда просто стоим молча. Я замечаю на его запястье как-то неряшливое «нахуй» и хрюкаю почти от смеха, глядя на его возмущенное лицо. Его соулмэйту, наверное, лет восемнадцать, раз это — его самое употребляемое слово. Очень странно. Хотя чья бы корова мычала. Уходя в тот день, Андрей долго топчется у кассы. Я вскидываю брови удивленно. — Ну, пятнадцать процентов на дороге не валяются, — многозначительно тянет он. Я сначала хмыкаю удивленно, а потом оглядываюсь на кухню, где моет посуду Антон, что не укрывается от взгляда Андрея, — о нет, только не зови его, это будет странно. Я собираюсь было выдать что-то колкое и неожиданное, но Андрей уже достает телефон. У меня правда нет выбора. Я улыбаюсь неловко в объектив, когда Андрей притягивает меня к себе через стойку. Звук затвора глухо щелкает — я почти уверена, что моргнула, но Андрей только плечами пожимает. — Нормально, — сообщает он почти удивленно. Я честно отсчитываю ему скидку. Вечером, скролля ленту, запускаю хэштег в поиск — и я действительно не моргнула, улыбаясь напряженно как-то в камеру и автоматически ладонью прикрывая краешек «характеристики» на плече. Андрей выглядит представительно — впрочем, а когда он не?.. Я не могу не лайкнуть. Андрей Белозерский добавляет меня в друзья на следующее утро ненавязчиво. Через три дня от него приходит первое короткое сообщение. «Курить?» Я вскидываю брови — до чего техника дошла. Подумав, соглашаюсь. Андрей отвечает сразу же: «Через три минуты зайду». Заходит через две с половиной. На следующий день зову его курить уже я.

***

С Замятиной говорить чуть проще, чем с большинством моих двадцатилетних знакомых — ощущается, как глоток свежего воздуха. Она не перегибает палку со сленгом, хотя матерится, пожалуй, чуть чаще, чем позволяют приличия, тут же за это поначалу извиняясь. Слишком часто извиняется, думаю я, и прошу её наконец-то забить. Не мне жаловаться. У меня на коже все то же — мат-перемат и иногда что-то нейтральное, вроде «ключ» или «алло». Ну, это совсем редко. Тома учится на философском — еще бы ей не нужно было подрабатывать, думаю я иронично — и читает тонны книг, которые обычно просто на полке у каждого уважающего себя интеллектуала пылятся. Я замечаю её с Джойсом, Достоевским, самостоятельно распечатанным Мамардашвили, с откровенно попсовым томиком Ницше и, черт подери, с Аристотелем. Приношу ей как-то огромный сборник статей Сартра — Юля разбирает библиотеку и ей отчаянно нужно куда-то сбагрить половину томов, потому что девать их больше попросту некуда. Тома прыгает до потолка — и когда бабушка через пару дней пересылает ей целое ведро абрикос, мы вечером после закрытия пьем чай с домашним мятно-абрикосовым вареньем её приготовления, а не обычный кофе. Замятина сует мне банку с собой, неловко улыбаясь. Просто дружеский жест, думаю я, да и варенье действительно вкусное, чего уж там. — Я весь вечер готовила, — сообщает Тома гордо и закатывает рукава, — руки обожгла раз пять. Да, действительно — дурацкие цветные пластыри на руках выглядят заметно и страшновато-зловеще как-то. Но еще заметнее тонкие и каллиграфически-черные буквы на белом запястье. «Статистика». Я фыркаю только — фырканье получается бледным каким-то. Чего-чего, а этого не ожидал. О соулмэйтах мы с Томой говорим вообще-то очень редко — она один раз угорает на все кафе с очередного «нахуй» на моем запястье, я сообщаю ей, что у неё сердца нет, и на этом заканчиваем. Я бы не сказал, что Тома увиливает от разговоров о своем благоверном, но желанием что-то обсуждать явно не горит. Как и я. Но «статистика» так по-чужому на её запястье выглядят, что я не могу не спросить. — Все серьезно, — сообщаю я, кивая на её руку, — кто он? Менеджер какой-то? Отстраненно замечаю — губы Томы дергаются нервно. Ага. Даже так. — Да, наверное, — пожимает плечами Замятина как-то слишком резковато, как по мне, — я его не знаю, но такое у меня постоянно. Не то чтобы… у меня был выбор. Несколько секунд неловкой тишины. Я первым фыркаю, глядя, как Тома виновато голову в плечи втягивает, тут же улыбаясь. Сам же минут десять назад рассказывал ей, что пишу отчеты для инвесторов — и как весь день над цифрами бился. Самое обычное слово — менеджеров в одном только Киеве, наверное, несколько десятков тысяч, а там поди разбери, кто еще со статистикой работает. Бухгалтеры, директора, может, это статистика просмотров на ютубе или динамика населения. Да это кто угодно может быть. Но все равно скучновато. Томе Замятиной, наверное, нужно что-то другое, отстраненно думаю я вечером, прямо ложкой из банки поедая варенье, пока по телевизору крутят очередной повтор какой-то юмористической передачи с сальными политическими шутками. Кто-то другой.