Этажом выше

Август наступает неожиданно и знаменуется двумя событиями. Во-первых, я попадаю в больницу с настолько затянувшейся простудой, что это уже не простуда даже, а какая-то другая и дико неприятная хрень с осложнениями. Едва уламываю родителей не приезжать, потому что слишком накладно и резко, сообщаю координаты лучшей подруге Лине и Антону на всякий случай — в конце концов, это всего на два-три дня. Лина сидит со мной, пока я не проваливаюсь в мутный и вязкий сон с капельницей в правой руке и книгой в левой. Когда медсестра будит меня, чтобы капельницу достать, Лины уже нет, книга лежит на столе, заложенная рецептом от врача — зато неожиданно есть Андрей, который сидит в кресле и смотрит на меня испуганно как-то. — Андрей? — удивленно вздыхаю я, — А ты что здесь… Черт, думаю я. Черт-черт-черт. У меня весь вся тумбочка в использованных салфетках, а тапки на носках протерлись. Даже самой смешно. А еще я почему-то ощущаю какое-то странное облегчение, связанное с тем, что медсестра сейчас достает иглу не из той руки, на которой утром расцвело очередное «совещание». — Я спросил у Антона, где ты, он сказал, что в больнице — я решил заехать. Не хотел врываться, но ты отключила телефон, и… — начинает Андрей так виновато, будто бы я его выгонять собираюсь. — Зарядку дома забыла, вот и разряд… ай! Медсестра достает иглу из моей вены, заставляя меня поморщится. Она поворачивается к Андрею: — Не сильно её утомляйте, пациентам нужен покой. — Да, конечно же, я просто… просто хотел узнать, в порядке ли ты, — Андрей переводит на меня взгляд светлых глаз. Я прижимаю локоть к телу и тихо выдыхаю, когда медсестра скрывается за дверью. Андрей выглядит так, будто бы уже и сам не рад, что пришел. — Не сказала бы, что в полнейшем, — пожимаю плечами, сворачиваясь на кровати калачиком и зажимая вату на месте укола. Одеяло в ногах все никак распутываться не хочет, меня бьет озноб едва ощутимо, — но мне лучше, чем утром. Говорят, выпишут через несколько дней. Все нормально, правда, нормально, просто мне нужно немного восстановить силы. — Это хорошо, — Белозерский улыбается мне слабо и едва-едва заметно — неуловимо почти — поправляет злополучное одеяло, — погоди, вот так лучше. Я не знаю, почему я вдруг краснею, почему пальцы на простыне сжимаются. Не знаю, почему воздух в горле комом вдруг встает, когда Андрей мягко укрывает меня одеялом и тут же руки убирает. У меня температура, это ведь все объясняет, не так ли? — Тома? — Андрей щурится, улыбаясь осторожно, — Ты в порядке? Я могу уйти, если ты хочешь отдохнуть. — Нет, — даже слишком поспешно произношу я. Затем сухо кашляю, чтобы скрыть неловкость. Моргаю раз, второй. Сердцебиение приходит в норму. Просто температура. Ничего такого. — Отдохнуть я точно еще успею, — фыркаю я, кивая на медсестру, которая Цербером у двери туда-обратно ходит, — расскажи, как дела на работе, отвлекусь хотя бы. Кофеварка цела? Андрей улыбается. Мне хочется улыбаться в ответ — что я, собственно, и делаю.

***

Когда Антон сообщает ему, что Тома в больнице, Андрей и сам не ожидает, что внутри что-то так резко оборвется. Что руки так резко в кулаки сожмутся. Что несколько ложек кофе тут же выплеснутся на бледные пальцы — и там и останутся. — Ничего серьезного, просто осложнения после простуды, — Антон поспешно качает головой, но процесс уже запущен — Андрей не понимает, почему сердце вдруг вскачь пускается, а мысли путаются, — ей сказали, что подержат всего несколько дней. — А… — Андрей и сам не знает, почему так в горле пересыхает, почему слова по дороге как-то резко теряются, — какая больница? — Коломийченка, на Зоологической. Здание Института отоларингологии, пятый этаж, палата… восемнадцатая, — Антон, кажется, все без слов понимает. Он молча записывает сказанное на обратной стороне чьего-то забытого чека и передает Андрею, — вот, на всякий случай. Передавай привет. Всякий случай наступает спустя три часа, потому что телефон у Замятиной отключен, и Андрей не знает, что еще сделать, чтобы сосущее внутри беспокойство прекратилось. Что-то не так, пораженно думает он, взбегая по лестнице на пятый этаж. Так ведь не должно быть. Тома лежит на белой простыне с капельницей, воткнутой в вену, и закрытыми глазами. Андрей замирает испуганно даже как-то в дверях палаты. Медсестра, которая как раз что-то кому-то еще в палате колет, поднимает глаза раздраженно: — Вы к кому, молодой человек? — К Замятиной, — выдыхает Андрей, уже направляясь к дальней койке у окна. Если медсестра и хочет что-то возразить, то только головой качает: — Не будите только, она намучилась сегодня. Пять уколов, капельница, ужас… Андрей не слушает. Он садится на стул рядом с койкой, смотрит прямо в лицо Томы — усталое, осунувшееся немного, бледное до жути. Волосы разметались по лбу — отросли за последние полтора месяца с непослушного ежика до чего-то более… девичьего. Андрей осторожно убирает влажные волосы со лба девушки, медленно высвобождает книгу из её рук и кладет на стол. Сартр. Андрей остается. Он не знает, зачем он вообще это делает. Он не знает, зачем он здесь. Но Замятина выглядит такой уязвимой. Такой… болезненной. Андрею почему-то ножом по сердцу, он сам не ожидает, но осунувшееся, измотанное лицо Томы, которая ему варенье носила и кофе по вечерам варила, сейчас вселяет в него глупый, иррациональный страх. Просто осложнение после простуды — так Антон сказал. Андрею все равно хочется прямо сейчас из доктора душу вытрясти, чтобы спросить точно, что с ней. Он не уверен, имеет ли право — скорее всего, нет. В больнице жарко, но искать гардероб по зданию Андрею не улыбается. Он просто снимает пиджак — взгляд скользит по предплечью лениво и цепляется за черную вязь. Сегодня там кое-что не особо типичное, что-то совершенно не стандартное. «Не надо». Час от часу не легче. С его благоверной, очевидно, тоже не все в порядке, и это тревожно, хотя… За Тому тревожно больше, спокойно и облегченно как-то вдруг признается сам себе Андрей. Он правда очень-очень боится. Он боится за Замятину гораздо сильнее, чем, если честно, стоило бы. Гораздо сильнее, чем… Как только он признает это, становится немного легче. Медсестра приходит доставать иглу. — Андрей? — Тома просыпается и смотрит на мужчину удивленно. Злости или раздражения в голосе девушки нет, но Андрей все равно чувствует себя немного не в своей тарелке поначалу. В конце концов, он без приглашения, а Томе может быть совсем уж нехорошо, и… Она улыбается ему и просит остаться. «Не надо» — грозит Андрею черная вязь на его коже. Андрею все равно. Время внутри палаты растягивается до состояния тонкой струны и никак не рвется. Тома, нахохлившись и завернувшись в больничный плед, смотрит на Андрея с мягкой улыбкой на бледных губах. Андрею хочется говорить. Но еще больше почему-то хочется смотреть на неё — вот такую вот хрупкую, бледную, со спутанными темными волосами и яркими веснушками на щеках. Он только сейчас задумывается о том, что Тома пускай и не блещет красотой, но есть в ней что-то такое… Притягивающее взгляд. Что-то в глазах, в движениях, в улыбке… «Не надо» — орет набатом надпись на его предплечье, рубашку прожигая насквозь будто бы. Андрей знает, что не надо. Андрей знает, что так нельзя. А еще он знает — о, точно знает — что ничего не изменится. У Томы Замятиной под воротником, на рукаве или где-то еще чьи-то сухие и казенные слова. Человека, который для нее слишком скучный и слишком пресный, но все равно её. А она — его. А не Андрея. Это — вопрос времени и удачи, или неудачи, как посмотреть, и когда-то её суженый объявится. И его дама сердца тоже. Девушка, о которой он благополучно забыл, глядя в теплые глаза Томы. Но обязан будет вспомнить. Когда-то — не сейчас. Но ему все равно — и когда медсестра приходит, чтобы его чуть ли не взашей выгнать, когда Тома начинает зевать едва заметно, когда свет в коридоре уже начинают ненавязчиво выключать, Андрей встает с места, машет Аде на прощание и признает наконец-то очевидное. Пока что про себя. — Я приду завтра, — Андрей оборачивается в дверях, — принесу тебе чего-то, а то от голода загнешься. Тома улыбается: — Приходи, а вот приносить ничего не надо. Здесь нормально кормят, в самом-то деле, устала уже повторять. Андрей замирает в дверях. — Надо, — глубокомысленно заключает мужчина и уходит. Только по дороге домой, глядя на проплывающие мимо фонари, Андрей готов наконец-то признать очевидное. Он втрескался в Замятину по уши.

***

Мысль рождается в моей голове еще до того, как меня наконец-то выписывают. Андрей на протяжении моей болезни — растягивается на неделю, к сожалению — приходит каждый вечер. Приносит ноутбук, книги и малиновый чай, пододвигает стул к моей койке и откладывает смартфон в сторону. Я благодарно попиваю чай и медленно отключаюсь под очередной фильм практически каждый вечер. На грани сна, когда Андрей и сам расслабленно сопит под титры «Бегущего по лезвию» где-то под боком, бесстыдно завалившись на мою койку плечом, признаться себе в чем-то настолько очевидном гораздо легче. Возможно, я где-то повернула не туда. Возможно, я запуталась просто, возможно… Я не могу выбросить это из головы. Уже достаточно долгое время. Не могу выбросить из головы его лицо. Его голос. «Тома, ты в порядке?» «Как себя чувствуешь?» «Устала?» Я давлю на веки, пока перед глазами все не белеет. Стою под душем по пятнадцать минут, пока в голове не становится пустым-пусто. Пытаюсь — правда, я пытаюсь — это все из головы прогнать. Но, видит бог, не думать просто не могу. И эта чертова мысль в моей голове ширится, растет, как сорняк в огороде, пускает корни и выматывает меня, практически досуха высушивает. Я могла бы сопротивляться. Ради себя, ради него, ради неизвестного человека, с которым я так тесно где-то на биологическом уровне связана. Но я не хочу. Не хочу сопротивляться, вообще не хочу. Поэтому в какой-то момент я просто это понимаю. Нет никаких фанфар, никаких откровений с небес, никаких «Боже мой! Как же это произошло?» и рыданий в подушку, никаких стадий отрицания-принятия-торга. Я не запоминаю, когда именно эта мысль укореняется в моем больном, накачанном антибиотиками мозгу окончательно. Что-то не так. Что-то очень серьезно не так. Мне почему-то кажется, что моя метка в контексте всего происходящего должна болью какой-то меня мучить круглосуточно — но это не так. Там, к слову, начинают появляться нормальные, обычные, простые слова — будто бы назло. Как я и хотела, правда ведь?.. «Порядок». «Она». «Скоро». Правда в том, что уже не хочу. Жгучий стыд каждый раз при взгляде на кожу затапливает меня изнутри, будто бы пощечина, удар, стакан ледяной воды за шиворот. Я сама не знаю, как так получилось. У меня что-то внутри, наверное, сбой дало, и этим самым сбоем Андрея зацепило, потому что мое к нему отношение давно уже за грани нормального вышло. Утром двенадцатого августа меня выписывают. Сидя в очереди, чувствуя жжение на коже и покачивая ногой в фиолетовом шлепке туда-обратно, я неожиданно понимаю одну важную вещь. Мне абсолютно все равно, что там снова выступает на моем запястье. Не то чтобы я сделала этот выбор сама, но назад поворачивать поздно. Я все равно смотрю на такое странное и такое невинное «хорошо» практически со злостью. Возможно, я что-то сделала не так. Или я ущербная, или сумасшедшая, или… Возможно, я запуталась просто. Но я, сидя в очереди на выписку, вдруг понимаю — я влюблена в Андрея Белозерского. — Прости, — тихо шепчу я, глядя на черные укоризненные буквы с болью почти, — прости, прости, прости. Я ничего не могу с этим поделать. Прости, пожалуйста, прости. Я не знаю, можно ли вообще искупить вину за что-то подобное. Наверное, нет. Да и стоит ли?..

***

«Прости» — вот что расцветает на запястье Андрея тем утром. Андрею тоже извиниться бы перед своей-не-своей — потому что извиниться есть за что. Андрей даже не надеется, что она его поймет, да и ему не нужно. Потому что сегодня Тому выписывают. И Андрею, несмотря ни на что, очень-очень хорошо.  

***

— Что-то Белозерского давно не видать, — вскользь произносит Антон как-то. А у меня что-то внутри предательски дергается. Как и всегда. Метка на ключице зудит, заставляет то и дело плечами неуютно туда-обратно водить. Я упрямо не проверяю кожу с самого утра — мой личный молчаливый протест, да и слишком больно это, потому что каждый раз, когда я вижу там теперь что-то душераздирающе нормальное — «спасибо», к примеру, или «привет» вместо «логистики» и «отчетов», меня на части разбивает и ломает осознание. Я так мечтала об этом еще пару недель назад — чтобы нормально, как у всех — но сейчас… Я не смогу. Даже если его встречу, даже если он окажется нормальным и хорошим даже, да даже если он самым лучшим окажется. Я не смогу. И я не уверена, что хочу пытаться. — Том?.. — Антон щелкает пальцами прямо у меня перед носом, возвращая к реальности. Передергиваю плечами. Кладу на стол чашку, которую протираю уже минуты три. Ключица невыносимо зудит.

***

Андрей действительно стал приходить реже. Завалы на работе, отчеты какие-то, постоянно усталые и покрасневшие от недосыпа глаза, когда мужчина изредка за кофе на вынос по утрам заскакивает. Я сочувственно наливаю кофе в самый большой стаканчик, шучу неловко, желаю удачи и стараюсь хотя бы моргать, провожая мужчину взглядом до двери. Внутри неизменно сжимается что-то болезненно при взгляде на него — я отвожу взгляд первой и чувствую, как дыхание перехватывает предательски. По вечерам мы переписываемся в мессенджере иногда — перебрасываемся несколькими сообщениями перед сном, потому что Андрей и так спит от силы несколько часов, и отвлекать его мне стыдно как-то, пускай и… Пускай и хочется. До жути хочется, до дрожи. Впрочем, сначала я думаю, что так даже легче. С глаз долой — из сердца вон, или как там говорят, это все нужно продумать еще раз, я должна все для себя решить. Я правда хочу мыслить трезво. Я хочу все решить, по полочкам разложить, внушить себе, в конце-то концов, какая все это блажь, как все это неправильно и противоестественно, потому что у меня ведь есть уже соулмейт, есть уже тот один-единственный, и у Андрея тоже есть, и… Я решаю, что рассортирую чувства по полочкам, пока Андрей занят, наверное. Решаю, что мне есть чем заняться — к примеру, поработать. К примеру, поучиться. К примеру, выполнить дурацкий список «сделать до двадцати лет», который к дверце холодильника прицеплен вот уже несколько месяцев, потому что День Рождения через неделю, а половина так и не сделана. Я решаю отвлечься, наверное. Наверное. Вот только я не знаю, что в таких ситуациях вообще решить можно. К сожалению, влюбленность — это не простуда, которая проходит через несколько дней, если пить достаточно горячего чаю. К концу рабочей недели меня дергает автоматически каждый раз, когда начинают звенеть-постукивать колокольчики над дверью. Шутки все хуже и хуже, улыбка бледнее. Я ищу взглядом ту самую костюмированную при любой погоде спину среди безликого черно-белого офисного планктона — скорее автоматически, чем осознанно. И не нахожу. И это неожиданно тяжело. К концу дня мысли окончательно путаются. Руки дрожат, стоит только вспомнить о нем, я бью посуду, проливаю кофе, обжигаю пальцы и вообще чувствую себя так, будто бы что-то, что я должна была понять давным-давно и постепенно, меня теперь за раз просто-таки с головой накрывает. Мысли неизменно заводят в тупик. Мне кажется, что я схожу с ума. И, наверное, это так — потому что как-то, когда до моего Дня Рождения всего лишь день остается, глядя во время перекура перед закрытием на огонек настольной лампы в окне офиса Андрея этажом выше, я просто безвозвратно капитулирую. Наливаю кофе в термос. Пакую несколько сэндвичей в бумажный пакет. Плечо с очередным приветом от моего-не-моего ноет надсадно, но мне уже все равно — внутри что-то теплое и болезненно-щемящее ширится-растет и всю меня заполняет. Я закрываю кафе и поворачиваюсь к лестнице наверх.

***

Андрей в какой-то степени куче работы, на него навалившейся, даже благодарен. Он не питает иллюзий по поводу своего самоконтроля — знает точно, что с улыбкой кофе ему подающая Тома трезвости ума не способствует. После того, как девушка выписывается из больницы, и ей больше ничего не угрожает, Андрей понимает — неплохо бы снова все обдумать, по полочкам разложить. Решает, а потом, заглянув как-то к Томе на работу почти сразу после ее выписки, сразу же замечает вскользь выглядывающую из-за воротника надпись. «Рад». Необычно нормальное слово отзывается неприятным, противным покалыванием где-то внутри. Андрей Тому к её благоверному не то чтобы ревнует — это глупо было бы до жути — но при мысли о том, что рано или поздно он на горизонте все же появится, внутри все как-то нехорошо замирает. К тому же, его собственный соулмэйт напоминает о себе не только регулярными матами на запястьях мужчины, но еще кое-чем. Андрей практически ничего о своей суженой не знает, кроме одного — День Рождения у нее двадцать четвертого августа. Именно тогда у него метка появилась. Дата даже в календаре офисном красным маркером обведена. Двадцать четвертое августа через неделю. Пять дней. Три. Два. Завтра. Еще один год без неё. Никогда бы не подумал, что будет этому рад. Это странно. Неправильно, но ощущается внутри так… Хорошо. Андрею нужно время, чтобы подумать. Неожиданно навалившиеся отчеты приходятся как нельзя кстати. Андрей закапывается в бумаги и заглядывает в кафе раз в несколько дней. Тома подает ему кофе и улыбается — как-то немного по-другому, по-новому, но Андрей боится, что если задумается еще и об этом, то с ума сойдет. Андрей сидит в офисе допоздна, потому что цифры не сходятся. Мысли в кучку не складываются упрямо. Стук в дверь отвлекает, когда он уже почти готов сдаться. — Да? — Андрей удивленно голову вскидывает. Ему кажется, что все его сотрудники уже разошлись давно, однако… Дверь медленно приоткрывается. Тома замирает на пороге. В её руках термос и бумажный пакет из кафе. Девушка несмело улыбается. Несмело, робко, ломано как-то — так непохоже на ее обычную взбалмошную ухмылку, что даже жутко. — Можно? Прости, я не буду отвлекать. Подумала, что тебе не помешает… Андрею очень хочется ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это — не сон. Ему не помешает.

***

— Можно? Прости, я не буду отвлекать. Подумала, что тебе не помешает… — неловко на пороге мнусь, зажав термос в руках. Андрей улыбается — Господи, что ж ты делаешь, прекрати — и кивает, рукой мне устало махнув. — Какой приятный сюрприз. Проходи. Кладу еду на тумбочку — по столу разбросаны, кажется, сотни бумажек каких-то — и поворачиваюсь к мужчине. Пиджак на спинке кресла лежит, верхняя пуговица рубашки расстегнута, волосы взлохмачены немного. Очевидно, работает Андрей в поте лица. Дура, моргай хотя бы. — Спасибо, — мужчина присаживается за стол и машет мне на соседнее кресло. Я, чуть подвиснув, сажусь, — чем обязан такой чести? — Комплимент от заведения, — хмыкаю. Не пялься, не пялься, не пялься. Глаза перескакивают с бумаг на часы, с часов — на плакаты на стенах, а оттуда — на огромный фикус на подоконнике, — Андрей, как ты? — А как ты думаешь? — Андрей усмехается и откидывается на спинку стула, не сводя с меня взгляда. Этот взгляд странно как-то внутри отзывается, щекотно как-то, горячо. Почему-то хочется снять куртку. — Кхм… — понимаю, что мужчина мне все же вопрос задал, и прикусываю губу, пытаясь себя к чувствам возвратить, — выглядишь, как человек, которому не помешает отдохнуть — в идеале вообще в отпуск уйти и этот офис к чертям послать. Отчеты никуда не денутся, а в больницах, уж поверь, ничего приятного нет. — Мне очень приятно, что ты за меня, Замятина, так сильно волнуешься, — нараспев комментирует Андрей, щурясь и устало темные волосы ероша. — Правда? — срывается вдруг с моих губ безотчетное. Вопрос замирает в воздухе. Андрей смотрит удивленно. Я смеюсь нервно в полной тишине, пытаясь все в шутку превратить, но поздно, наверное — я почти ощущаю в воздухе внезапное напряжение. Встаю, потому что сидеть вдруг неожиданно неудобно. Взгляд скользит, ища, за что бы зацепиться, избегая глаз Андрея. — Тома… — начинает было мужчина, но я уже подхожу к стене с календарем и киваю облегченно даже немного в его сторону: — Вот это совпадение, — касаюсь бумаги кончиком пальцев, — а у тебя что за праздник завтра? Надеюсь, последний день сдачи документации? Сзади нервно кашляют. Оборачиваюсь недоуменно. Во взгляде Андрея — неожиданная какая-то неловкость. Я заинтересованно голову набок склоняю, и он продолжает как-то нехотя: — Это… — мужчина взгляд почему-то отводит в сторону, — День Рождения моего соулмэйта. Два года назад в этот день у меня появилась Метка. Что. Меня будто бы холодной водой из ведра окатывают с ног до головы. День Рождения соулмэйта. А потом еще. Два года назад. И еще. И еще, и еще, и еще. Сердце замирает, кажется, полностью, кровь перестает по венам течь, дыхание застывает комком где-то в горле. Я нервно смеюсь, тупо поворачиваюсь к календарю и пялюсь на неровный круг красных чернил вокруг цифры двадцать четыре. — Значит, ей исполняется двадцать лет, — тихо произношу я, сама свой голос не узнавая, — двадцать четвертого августа. — Да, — голос Андрея тоже как-то напряженно звучит, — а что? Ты говорила что-то о совпадении? — Да, — с усилием взгляд от календаря отрываю и поворачиваюсь к мужчине, улыбку на губы натягивая, — да, говорила. У дяди День Рождения. Юбилей. Сорок пять лет. — А, — лицо Андрея разглаживается как-то незаметно. Мне кажется, что я разучилась дышать. Сердце биться разучилось. Давай, ну же. Дыши. Дыши. Я даже не думала никогда. Пожалуйста, не смотри так на меня. Это ведь просто совпадение. Пожалуйста, прекрати так смотреть. Этого быть не может. Пожалуйста… — Мне пора, — голос звучит по-чужому, по-другому, совсем иначе, — я… я пойду. Актриса из меня, судя по взгляду Андрея, совсем никакая. Вообще. — Тома… — Андрей встает с места, но я уже двигаюсь к двери чуть быстрее, чем следовало, — Тома. — Да? — перед глазами практически темные круги расплываются, когда я поворачиваюсь, — Да, что? — Я… — Андрей запинается и замолкает. Смотрю в его глаза. Молча. Мне кажется, что вот в эту секунду, вот в этот вот самый момент я могла бы просто выдохнуть и все ему рассказать. Подойти к столу, не отрывая от лица мужчины взгляда, опуститься на стул снова и произнести эти слова. Я тебя люблю. У меня завтра День Рождения. Я тебя люблю. Мне исполняется двадцать. Я тебя люблю. Делай выводы. — Я… очень рад, что ты пришла, — произносит Андрей, глядя на меня сквозь пустоту офиса, которая прямо-таки бесконечной кажется. Секунда проходит. — Да, я… — горло сдавливает что-то, — тоже очень… Не могу, не могу, не могу. Я просто выхожу. Дверь закрывается с едва слышным стуком. На нетвердых ногах выхожу из офиса и прислоняюсь спиной к кирпичной кладке. С губ кривую и болезненную ухмылку прогнать никак не получается. Не может быть. Это совпадение, совпадение, дурацкое совпадение, издевательство со стороны вселенной, Бога, Дьявола… Сигарета зажигается с третьего раза. Нервно затягиваюсь. Пальцы тянутся к рукаву. Страшно смотреть. Буквы горят на коже каленым железом будто бы. «Отчет». Резкий, лающий смех прерывается так же резко, как и начался. Отчет. Боже милостивый, как же можно было быть такой идиоткой. Все же было ясно с самого начала. Не бывает таких совпадений, не бывает. — Андрей, — шепот прорывается сквозь пальцы, губы зажимающие, — Андрей, Андрей, Андрей, Андрей, как же… Я не знаю, сколько времени сижу так — пять минут, десять, тридцать. Холодно. Сигареты заканчиваются, но я продолжаю зачем-то зажигалку в руках вертеть. Когда дверь сверху хлопает, я будто бы от транса просыпаюсь. Бегом сворачиваю за угол здания. Стою, пока машина Андрея, чуть было светом фар меня не зацепив, не отъезжает. Сердце колотится, как сумасшедшее. Мне кажется, что я схожу с ума. Потому что я не рада.

***

Андрею кажется, что он сходит с ума. Потому что утром дурацкого двадцать четвертого на его предплечье неряшливо расплывается одно-единственное слово. «Андрей». Мужчина удивленно смотрит на надпись, глаза протирает даже. Ничего не меняется. Андрей пялится на надпись, наверное, минут пять, будто бы это ему что-то даст. Мысли в голове вроде бы во что-то и складываются, но у Андрея все равно ощущение такое, будто бы ему в руки дали паззл с одним недостающим кусочком. Это странно, очень странно. Может, совпадение?.. Андрей качает головой устало и идет подбирать галстук к новой рубашке. Пальцы дрожат немного от непонятной тревоги. Его ведь не должно это волновать. Он сделал свой выбор — и не в пользу неизвестной девушки. — С Днем Рождения, — бросает куда-то в пространство, прежде чем открыть гардероб. Уже в прихожей взгляд цепляется за серый термос, стоящий у вешалки. Специально поставил сюда еще с вечера, чтобы не забыть. Андрей хмурится. Вчерашнее поведение Томы… Что-то произошло — а он и сам-то не знает, что именно. Ему не нравится, что взгляд девушки бывает таким болезненным. Не нравится этот ломаный голос. Не нравятся побелевшие от напряжения пальцы на дверной ручке и сухая улыбка на губах. «Андрей». Все так изменилось, как только он упомянул своего соулмэйта. Андрей слишком реалист, чтобы думать, что Тома ревнует — его колет-царапает мысль о том, что из-за этих разговоров она вспомнила своего. Своего соулмэйта. Андрей тоже не ревнует. Почти. Ему жуть как хочется спросить у Томы… точнее не так, хочется Томе сказать. Сказать, что День Рождения его соулмэйта мужчину уже волнует мало. А потом спросить… Ну, если повезет. — Эх, Замятина, — вздыхает мужчина устало, подхватывая пиджак с вешалки, — что же ты со мной, Замятина, делаешь. Но термос нужно отнести в любом случае.

***

День Рождения — грустный праздник. Я гипнотизирую очередную чашку кофе почти минуту, прежде чем клиент мягким покашливанием напоминает о том, что кофе сварен как бы не для того. Мысль, одна-единственная мысль набатом в голове бьется с самого утра. И это — не реминисценции на тему старения, не нытье о прожженной молодости. Если бы. Белозерский — мой соулмэйт. Наверное. Может быть. Почему же мне так не по себе, почему, почему? Скорее всего, определенно, вероятно… Что же делать. Что теперь делать-то? Подойти к нему и заявить, мол, вот она я, получите-распишитесь, это из-за меня у тебя матом все руки покрыты? Вот как интересно получилось, удивлен? Потому что я — да. Я даже предплечье, на котором, судя по ощущениям, новая надпись появилась, не проверяю — как-то неожиданно страшно и не по себе, аж руки трясутся. Полдня я кусаю губы, постукиваю пальцами по столешнице, в окно тупо втыкая, боясь и ожидая одновременно Белозерского там увидеть. А потом решаю — вечером пойду и объясню все, как есть. После этого сразу становится как-то легче.

***

— Где витаешь? — Антон подходит под конец рабочего дня неслышно, да так, что я подпрыгиваю от неожиданности, — Уп-с, прости. — Зачем так подкрадываться? — бурчу, лениво печатая ответ на поздравление бывшей одноклассницы в Фейсбуке. — Да, прости уж, у тебя в двадцать лет теперь сердечко пошаливает, должно быть, — фыркает Антон, присаживаясь рядом, — не хочешь уйти пораньше хотя бы на часик? Праздник все же, раз выходной не захотела брать… — Да нет, — поспешно качаю головой, думая о том, что до конца рабочего дня Андрея все равно придется где-то втыкать, чтобы поговорить нормально, — все нормально. — Странная, — пожимает плечами Антон. Его голос перебивает перезвон колокольчиков над дверью, — о, ты посмотри, обслужи-ка постоянного покупателя. Я поворачиваюсь к двери, пряча телефон в карман передника. Улыбка на губах застывает. Андрей неловко почесывает затылок, остановившись в дверях. Глаза тревожные какие-то, цепляются за меня и застывают-замирают сразу же. Да что же еще случилось?.. — Привет, — срывается с моих губ какое-то слишком осторожное и слишком, слишком эмоциональное. — Привет, — эхом отзывается мужчина, улыбаясь краешками губ, — можно… кофе? — Можно, — отворачиваюсь к кофеварке, чувствуя, как сердце бьется, кажется, в каждой клеточке тела, — сюда вроде как за этим и приходят. С губ Андрея срывается легкий смешок. Я и сама улыбаюсь чуть смелее. — Я пришел тебе вернуть это, — Андрей достает термос из пакета и улыбается уже чуть более расслабленно, — поблагодарить еще раз и поговорить. — Поговорить? — чашка с кофе в руках дрожит предательски. — Да, — улыбка с губ Андрея исчезает, уступая место неожиданной серьезности в голосе, — поговорить. Я подожду, пока ты закончишь. Смотрю на Андрея несколько секунд. Решаюсь. — Хорошо, — внутри будто бы тяжелый, тугой узел постепенно разворачивается. Поговорить. Отлично. Просто замечательно, — если честно, Андрей, я и сама хотела… — Андрей, — Антон вплывает в зал, перебросив полотенце через плечо, — хотя бы ты ей скажи, раз меня она не слушает. — Что сказать? — улыбается Андрей, к парню поворачиваясь. — Антон… — начинаю я было угрожающе, но поздно. Парень одаривает меня красноречивым взглядом и продолжает: — Что работать в свой собственный День Рождения — это кощунство, — триумфально заканчивает Антон. Улыбка на лице Андрея медленно тает. Я не могу отвести взгляда. Раз, два, три. Мужчина поворачивается ко мне. Удивление в его глазах медленно сменяется пониманием. Холодным каким-то, отстраненным пониманием. — День Рождения? — тихо произносит он, глядя прямо мне в глаза. — Я хотела сказать, — почти шепчу, чувствуя, как внутри все словно бы переворачивается. Сердце глухо колотится, громко до ужаса, так же и инфаркт недолго… — просто… — Антон, оставь нас, пожалуйста, — произносит Андрей ровно, не отрывая от меня взгляда. Нового какого-то, странного, жуткого почти. Мурашки по коже. Дверь на кухню хлопает спустя рекордные пару секунд. Я втягиваю голову в плечи. — Необязательно было… — начинаю было я, но Андрей прерывает меня: — Ты догадалась вчера, когда я сказал тебе о календаре. Поэтому и убежала так быстро. А я все думал, что сделал не так. Голос мужчины звучит ровно до жути. Я думаю, что он совсем не подает признаков радости, и это как-то гораздо обиднее, чем я предполагала, пускай и ожидаемо. — Да, — киваю, не в силах глаз отвести, — Андрей… Андрей кивает только. — Очевидно, не самый приятный для тебя вариант, раз ты решила ничего не говорить, — криво ухмыляется, и в этой ухмылке что-то… болезненное такое. Страшное. — Андрей, — губы пересыхают неожиданно, — все не так. Андрей фыркает, медленно головой качает. — Почему тогда? Вопрос замирает в воздухе, и мне кажется, что от него, как от камня, в воду брошенного, круги расходятся. Я молча смотрю мужчине в глаза, отсчитываю секунды, мысли в кучку собираю. Оправдание не придумывается, и я просто решаю говорить правду. Раз-два-три. — Я боялась, — тихо выдыхаю, бросаю слова в воздух между нами и чуть было не прикрываю глаза от безотчетного опасения увидеть во взгляде Андрея, на меня направленном, что-то не то. Это правда. Я боялась — только сейчас это понимаю, когда липкий страх затапливает меня до краев, до кончиков пальцев. Боялась, что Андрей разозлится, боялась, потому что знала, что на карту поставлено — и знала, что для меня поставлено, в принципе, гораздо больше, потому что я его… Горло перехватывает. Отвожу взгляд в сторону, невыносимо смотреть на него, потому что жутко что-то не то в глазах — неожиданно родных теперь глазах — увидеть. Потому что я его люблю. Воцаряется тишина. Андрей недоуменно щурится. — Чего боялась? — спрашивает он удивленно как-то. Я качаю головой только, неожиданную дрожь в пальцах скрывая и вцепляясь в столешницу. Боялась, потому что одно дело — с официанткой из крохотного кафе на перекур бегать и шутки во время обеда шутить, а совсем другое — понимать, что она просто обязана быть тем, с кем ты в итоге свою жизнь свяжешь. Никакого выбора больше, извините, господин Белозерский, это — ваш максимум, ваш потолок, и даже не думайте спорить. — Тома, что не так? — болезненная ухмылка по губам Белозерского расползается, как чернила по кристально-чистой воде, — Если я тебе не нравлюсь… в этом плане, разве это повод меня бояться?.. Мне смешно даже, качаю головой и к Андрею поворачиваюсь с кривой улыбкой. Боялась — и боюсь до сих пор до жути, потому что все серьезно теперь. И мысль о том, что это не понравится тебе, на куски разрывает. Я вглядываюсь в глаза мужчины — действительно не понимает, в чем дело?.. Вздыхаю. — Нравишься, Андрей, слишком даже нравишься, в этом-то и все дело, — отвожу взгляд, скольжу взглядом по бедненькой обстановке кафе вокруг и улыбаюсь криво, — Неужели нужно объяснять? Андрей, ты же сам все прекрасно видишь, и меня видишь тоже, я ведь… — Ты права, объяснять не нужно, — неожиданно перебивает меня Андрей, — не утруждайся. Внутри все замирает будто бы, я пальцами столешницу сжимаю и глаза закрываю в безотчетном порыве. Еще бы, ожидаемо. Да, именно этого я и… Чашка с кофе на барной стойке тихо звякает. Я автоматически к ней поворачиваюсь, только и успеваю заметить, как коричневая жидкость по столешнице течет. Потому что в следующую секунду Андрей меня целует. С губ испуганный вздох срывается от неожиданности. Первый порыв — вырваться к чертовой матери — быстро тонет под волной осознания того, что Андрей поцеловал меня первым. Губы Андрея на вкус, как кофе. Я хочу было отстраниться — в конце концов, Антон на кухне, да и кто знает, кто решит выпить кофе под конец рабочего дня — но поцелуй мужчины меня лишает этого права категорически, потому что я физически не могу сопротивляться. Андрей Белозерский поцеловал меня первым. Скольжу легко пальцами по ткани пиджака, путаюсь пальцами в темных волосах. Андрей Белозерский поцеловал меня первым. Упираюсь в барную стойку — неожиданно хочется оказаться чуть ближе, и эта дурацкая деревяшка мешает слишком сильно. Андрей Белозерский поцеловал меня первым. И я не могу не поцеловать его в ответ.

***

Тома замирает в шоке на несколько секунд, и Андрей не может её в этом винить. Он целует её резко как-то, неожиданно даже для самого себя, притянув к себе и опрокинув чашку с кофе куда-то в сторону. Вообще-то, он целовать девушку не собирался, потому что и так новостей для одного дня многовато, и хватит с него и того, что Замятина — неожиданно его единственная-суженая, и того, что она об этом узнала первой и молчала, и того, что… «Нравишься, Андрей, слишком даже нравишься, в этом-то и все дело». После этого держаться Белозерский как-то совсем уж перестает. Дурная, дурная и такая милая Тома, которая боялась, что он будет разочарован. Как бы не так. «Андрей, ты же сам все прекрасно видишь, и меня видишь тоже». Вот именно, Замятина, что тебя я вижу. А кроме тебя не вижу никого. Девушка отвечает на поцелуй, когда Андрей уже собирается отстраниться. Пальцы едва ощутимо проходятся по лацканам пиджака, перемещаются на затылок, путаются в волосах. Тома вздыхает и пододвигается чуть ближе. Встает на носочки. Пролитый кофе тихо капает на пол. — Погоди, — выдыхает Тома спустя несколько десятков секунд, отстраняясь чуть, — погоди, погоди. — Что? — Андрей подается вперед автоматически, ловит губами дыхание девушки, руки на её талии сжимает. Отпускать Тому, которая уже здесь, в его руках, такая хрупкая, дрожащая такая, не хочется. Он и не собирается. — Андрей, — по щекам Томы румянец предательски расползается, это чертовски мило, — если ты делаешь это только из-за того, что я сказала, то… — Тома, — Андрей девушку прерывает, притягивает ближе, головой качает с ухмылкой легкой, — знаешь, зачем я пришел? — Не знаю, — девушка улыбается легко, облегченно, и взгляд Андрея то и дело с её глаз на губы соскальзывает, — зачем? — Я пришел, Тома, чтобы сообщить тебе, что мне абсолютно все равно, кого мне там приготовила судьба, — пальцы мужчины по щеке Замятиной скользят едва ощутимо. Та автоматически как-то к руке Белозерского льнет доверчиво — и это неожиданным теплом внутри мужчины отзывается, — потому что я свой выбор уже сделал. Несколько секунд девушка изумленно на него смотрит — ореховые глаза в полутьме кафе искрятся теплым удивлением, которое затем облегчением неуловимо сменяется. — Как удобно, однако, получилось, — фыркает она легко и тянется к мужчине через дурацкую барную стойку, — потому что я свой тоже.

***

Скажи кто-то Антону, что Андрей Денисович Белозерский будет целовать его непутевую официантку Тамару прямо в рабочее время и прямо в зале их кафе, Антон рассмеялся бы этому человеку в лицо. Однако в щель между дверью кухни и косяком прекрасно видно как раз ту часть зала, в которой растерянная Тома что-то сначала злому какому-то Белозерскому быстро говорит, а потом уже ничего не говорит. Потому что Белозерский целует её с неожиданной, как для его обычной сдержанной деловой манеры, страстью. Все, в принципе, сходится, хмыкает Антон про себя. Долго же до них доходило. Антон уходит покурить на улицу через задний ход, когда целует Белозерского уже Тома — вскидывает руку к лицу мужчины, пальцами в волосы зарывается, и сползший рукав форменной футболки обнажает предплечье с одним-единственным словом. «Замятина». Антон хмыкает. Значит, разобрались.