Бенгальский огонь

ЗАКОНЫ ШТАТА МАССАЧУСЕТС ГЛАВА 1, РАЗДЕЛ ХХ ЧАСТЬ 148, ОТДЕЛ 39

Запрещается продавать, хранить или предлагать для продажи, владеть или распоряжаться, использовать или взрывать любые горючие или взрывчатые вещества или составы или любую комбинацию таких составов или веществ, или любой другой материал, который был создан ради видимого или слышимого эффекта при сгорании, взрыве, дефлаграции или детонации.

6 июня, 1967

Камень улетел мимо цели, в молоко, и вместо этого только чудом не задел девушку с опалёнными бровями. Он пронёсся прямо перед ней – она неподвижно замерла на тротуаре – и ударил ржавый дорожный знак. Послышались чьи-то вопли. Вздрогнув, она заметила две разношёрстные компании, которые медленно надвигались друг на друга и, кажется, нацелились на пустырь – тот самый, которым она любовалась через дорогу. Раньше она их не замечала: не сводила глаз с хрупкой, иссушённой солнцем травы. Жалко, что пустырь раскинулся посреди Бостона, – тут её никак нельзя было поджечь. Парни закричали ещё громче, поодаль от неё полетели новые камни, на них ответили насмешками и одинокой пивной бутылкой. Она лениво взмыла в воздух и разбилась о тротуар: был дан сигнал. Тишина разлетелась вдребезги – две банды врезались друг в друга с громовым рёвом. Девушка только-только успела нырнуть за гору затхлой мебели, вынесенной из чьей-то квартиры за неуплату. Компании сошлись – по её прикидкам, семеро против восьмерых. Они махали клюшками, битами и кулаками, бросались друг на друга хуже диких псов и наводняли воздух воем и криком. И дерущихся, и их матерей осыпали руганью, как градом копий. У восьмерых была одна мать – судя по их схожести, – и её оскорбление можно было смыть только кровью. Девушке было видно, как один из них – долговязый, с битой в руках, – сбил противника с ног и отступил на полшага назад, подбросил над головой мяч, догнал его битой – взмах – Мяч врезался в стену чуть выше её головы. Парень выругался и замахнулся снова, а девушка решила, что ей давно пора идти. Кажется, просвет! Секунду назад никого не было, она могла бежать. Пожарный кран позади, она готова улепётывать – но ей заступили дорогу. Воздух вырвался из груди с тихим хрипом. Она едва успела выставить руки между лицом и стремительно летящей землёй; ладони побелели от удара. Она не удержалась на весу и упала, с отвратительным звуком разбив губу. Вокруг всё стихло. Она медленно поднялась на ноги и обвела взглядом безмолвную толпу. Потом сплюнула кровью. Парень, который в неё врезался, охнул и прижал руку ко лбу. Кто-то рассмеялся: – Молодец, Тоби! Тебе только девчонок бить. – Захлопнись, придурок, я... о, блин, и правда девчонка. Она с трудом понимала их речь. Руки болели. Она взглянула на одну ладонь – вся в крови; вторая тоже; ближе к запястьям кожа висела клочками. Алый на её смуглых руках, испещрённых шрамами и ожогами, казался инородным. Перед её лицом оказалась чужая ладонь. У ладони был и хозяин – смущённый парень, один из восьми братьев с похожими носами и ушами. Длинный, весь в синяках – под левым глазом зрел фингал, губа разбита в двух местах. – Блин, уж простите, не увидел... тут эти умники решили, что их очередь на поле... Кто-то сказал: – Потому что правда наша. Парень яростно оглянулся через плечо. Она встала, не обратив внимания на его руку, отряхнула пыль и песок с одежды. Снова взглянула на компанию. Потрогала зубами прикушенный язык. На руках не осталось живого места. Ладони горели, но не чистым и резким огнём, а злой болезненной пульсацией. Она попробовала сжать пальцы и вздрогнула от боли. Это не прошло незамеченным: – Ай, больно, да? Там, э-э, там на углу магазин, совсем рядом, хочешь, я?.. Она молча помотала головой. В кожу въелась мелкая галька. – А, – сказал он, сразу приуныв, как шар, из которого выпустили воздух. В толпе кто-то расхохотался. Парень ссутулился и спрятал руки под мышки: – Ну тогда ладно. Она уже снова шла по улице, и его голос с трудом до неё долетел. Рукам всё ещё было неприятно. Боль утихла, но любое касание разжигало на ладонях новый зубастый костёр. Но даже так девушка с опалёнными бровями сумела за несколько часов перевернуть свалку с ног на голову. И что ей за это причиталось? Жалкий обломок кирпича. Она рухнула на кучу выброшенных матрасов и поглядела на пустые старые ящики, скрытые за ржавеющими велосипедами. В этих прогнивших от дождя ящиках должны были быть кирпичи. Кирпичи лежали там несколько недель – она была здесь уже шесть или семь раз, и никто даже не посмотрел в их сторону. Это-то и подтолкнуло её к мысли, что они могут пригодиться. А сейчас, как раз когда она решила, что с ними делать, кто-то явился и забрал их. Вряд ли даже для чего-то стоящего – наверное, для дорожки в саду или какой-нибудь ерунды вроде того. Как же ей теперь сложить печь? Её громкий вздох потревожил прядь волос, которая выбилась из хвоста, когда девушка обшаривала свалку. Локон печально вспорхнул и снова опустился ей на лицо. Она заправила его за ухо, отряхнула пыль с поношенной одежды и поднялась с матрасов. Такой прекрасный день прошёл впустую! Уже надвигались сумерки. Она сунула покалеченные руки в карманы и направилась на остановку ждать последний автобус. По пути она решила, что строить из кирпичей что-то кроме печи – самое настоящее святотатство. Они были идеальны: из них мог выйти её собственный алтарь. Минут двадцать спустя с недовольным гулом подъехал автобус. За это время она успела выдумать сотню разных вещей, которые можно было выстроить из кирпича. Она едва заметила водительницу, которая всегда перекидывалась с ней парой слов, и не ответила на улыбку бизнесмена в синем галстуке – они часто ехали в одном направлении. Когда пассажиры начали вереницей выходить из автобуса, она бездумно пошла за ними, всё ещё думая о кирпичах и чем бы их заменить. (Камни? Слишком ненадёжные. Металл? Очень опасно, да и где найдёшь подходящий кусок?) Когда пассажиры слились с толпой, она замерла на месте и огляделась. Вокруг стояли скучные запущенные дома и крепко сбитые магазинчики, оклеенные афишами и изрисованные граффити. Машины катились по широкой дороге, как сонные тяжёлые жуки. Провода отбрасывали размытые тени, которые штрихами закрашивали всё вокруг. Ржавая газетная стойка несла свой одинокий дозор. На улице было шумно и тесно, и девушка сошла не на своей остановке. До дома было около сорока пяти минут пешком. Девушка укусила губу, потом сжала кулаки, поморщилась и тихонько пробормотала что-то совсем неженственное. Она перебежала через дорогу и свернула в первый же поворот. Выстрел грянул у её ног. Она шарахнулась – глаза распахнуты, всё тело напряжено. Не спутать – совсем как пневматическое ружьё, когда в детстве она стреляла по глиняным голубям (и даже по живым). Кто стрелял? Она не успела спрятаться – выбор был небольшой: помятая мусорка и припаркованный у бордюра фольксваген, – когда раздался тихий пронзительный голос. Она перестала высматривать снайперов – вместо этого подняла взгляд. Напротив неё стоял парень – настоящий аист – и не сводил с неё широко раскрытых глаз. Не старше двадцати трёх лет, чуть младше неё самой. Руки и ноги были чересчур длинны для его тела, он держался как на высоченных ходулях. Из кулака свисал пакет, доверху забитый чем-то крохотным и белым. – Простите, – сказал он, – я думал, уж никто не припрётся... ой. – Он удивлённо поднял брови, и девушка заметила роскошный синяк под его левым глазом и раны на губе. – Это ж ты, с поля! Она посмотрела на него в ответ. Пожала плечами. Они помолчали ещё немного, глядя друг на друга. Потом парень прочистил горло и выдавил из себя: – Прости. Я, э-э, кажется, тогда не извинился, – костяшки его кулаков были сбиты. Она снова пожала плечами. Он дёрнулся и прищёлкнул пальцами: – Сейчас, погоди. Сейчас всё будет, я извинюсь нормально. Хочешь бесплатно попробовать? – он указал себе за спину. Там, выходя на улицу, стояла белая будка, длинная и несуразная, как её владелец. Стены взрывались яркими красками, с крыши свисал красно-бело-синий кусок ткани. Внутри, за обшарпанной стойкой, было совсем темно; девушка едва-едва могла различить очертания полок. – Я говорю, зажигала когда-нибудь бенгальский огонь? – спросил парень, и она вернулась в настоящее. После долгого и неловкого молчания она отрывисто покачала головой. Он широко усмехнулся – в улыбке недоставало зубов – и указал на будку: – Что, правда, что ли? Ну пошли, пошли, сейчас всё будет. Блин, на носу Четвёртое июля, а ты не видела бенгальский огонь! Озадаченная девушка молча смотрела, как он нырнул в будку, чем-то прогремел в темноте, а потом развернулся и поставил на стойку картонную коробку. Тонкую, дешёвую, разрисованную взрывами. Спереди надпись "НЕУГАСИМАЯ СЛАВА". – Вот так, – парень распахнул коробку привычным движением руки. Изнутри появилась длинная тонкая палочка; большая её часть была покрыта каким-то синим рассыпчатым: – Гляди. Она не расслышала слов: из его кармана появилась зажигалка. Зиппо, рыжая от старости, исцарапанная и помятая. Модель 1951 года, хотя, возможно, и прошлогоднего перевыпуска. У девушки было несколько таких; отличные зажигалки, Зиппо плохих не делали. А гравировка была? – темно, не увидишь. Он зажёг её без осечки, и нависшая над ними будка приютила новорождённый огонь. Может, он сказал что-то ещё: девушка не услышала. Одним движением расцвеченных синяками рук он поднял зажигалку и фейерверк, показал их ей, как фокусник перед трюком, и аккуратно поджёг синий кончик. Сначала пришёл звук, и только потом она увидела пламя – шипящее, трескучее, шуршащее и посвистывающее. Зиппо спрятали в карман, а Пламя разрослось во что-то новое – яркие, прекрасные ручьи искр утекали в небытие. Она не могла шевельнуться. – Долго ещё? - прохрипел парень. Девушка взглянула на него поверх свежих фейерверков, которые она нежно прижимала к себе, и потрясла головой. С её лица не сходила улыбка. Кирпичи, столкновение на улице, горящие болью руки – всё позабылось. Парень – Тобиас, который подрабатывал продавцом фейерверков ("У меня семь братьев и только одна ма, знаешь ли, не хочу сидеть у неё на шее") – отставал на один-два шага. Он изнурённо присвистывал при ходьбе – девушка не была уверена, почему это. – Ну, скоро придём-то? – Скоро, – сказала она. Она опустошила свой кошелёк в первые секунды после того, как бенгальский огонь потух в её руке. Последние полчаса она мечтала лишь о том, как запустит своё новоиспечённое богатство. Тобиас, ошеломлённый и лишившийся своего товара, предложил помочь ей нести фейерверки. Из вежливости, как он сказал. К тому же, он её должник. Одной бы ей пришлось несколько раз ходить туда-обратно, поэтому она согласилась. Так было удобнее. Тобиас споткнулся, дрожащая охапка фейерверков попыталась разлететься, и он чудом не проехался на животе, стараясь их не выронить (девушка даже не знала, как он удержался на ногах); и не упал он только потому, что привалился к её плечу. Тобиас по-цыплячьи пискнул, тут же отстранился и выпрямил спину до хруста. Девушка застыла, медленно выпрямила колени и покачнулась. – Блядь... блин, прости, мисс, – застенчиво поправился Тобиас, – всё нормально? Она успокоила его и пошла дальше. Вечер затух. В небесах облака собирались в кучи и тяжелел воздух, но сейчас девушку не расстроил бы даже дождь. Машины и высокие дома остались далеко позади, и мир затих и потерял все яркие краски. Дорожка под ногами заросла травой, трещины в камне переплетались с ней, как паучьи лапки. Останки ограды провожали их целых пятьдесят ярдов. Печальные деревца, не достающие человеку и до плеча, то тут то там выглядывали из-за удушающих исхудавших кустов. Тишину нарушали лишь звуки шагов да редкое дуновение ветерка. Девушка сошла с цемента на мягкую зелёную траву рядом с домом, и тогда Тобиас сказал: – А что ты забыла на поле? Живёшь вродь далеко. Она склонила голову набок: – Шла на свалку. – Да? А зачем? – За кирпичами. Только их там не было, – Тобиас носил с собой Зиппо и торговал фейерверками – вдруг он тоже понимал Пламя? Может, он понял бы, как ей нужен алтарь, её памятник, и на какую чудовищную пошлость ушли её кирпичи. – Я складываю печь. – Чего-чего? Ой. Она вздохнула и кивком позвала его за собой. Миновав чахлые деревца и руины ограды, они вышли на заброшенную тропу. Оттуда уже виднелись полуразрушенные деревянные домики, то тут то там выглядывающие из земли. Чуть поодаль стоял красный покосившийся домик. Забор вокруг него был построен из ржавого металла, добытые где-то куски скреплены проволокой. Бледно-голубой сарай – ещё потрёпаннее дома, просевший в одну сторону и готовый упасть, – стоял недалеко от хижины. Тобиас догнал её. Она покосилась на его лицо: он глазел на домишки и ужасающую цепь заборов. – Вот это да, – сказал он, – ничего себе. Здесь ведь никто не живёт, да? – Я здесь живу. - Он рывком повернулся к ней, но она уже направилась к дому. Совершенно нормальный дом, она видела и похуже. Даже интересно, что Тобиасу не понравилось. Снова подул ветер. Тобиас догнал её, продравшись сквозь низкую поросль и наводнявший округу шиповник. Девушка нащупала ручку и открыла дверь: ржавый замок не закрывался ещё в те времена, когда она только-только здесь поселилась. Она пропала в тёмной пасти дома, и Тобиас медленно пошёл за ней. Он остался на крыльце и ждал, пока она ставила ящик с фейерверками на шатающийся стол. Что-то произошло, её руки двинулись – и загорелся свет. Она осторожно прижала свечу к груди, и её силуэт отразился на мрачные очертания комнаты. Девушка с тихой песней кружилась по дому, зажигая всё новые и новые свечи: на стенах, на тумбочках, даже соцветие голубых свечек на дне бывшего аквариума. Она даже не посмотрела на выключатель: лампочка наверняка перегорела, да и электричества не было. Дальние углы комнаты скрыл мрак, но пляшущие огоньки осветили дом, когда-то одновременно аскетичный и беспорядочный. Здесь были лишь свечи и скудный набор инструментов, посуда и разбросанные по всем углам картонные коробки. На стене висел календарь за позапрошлый год. Пахло костром. Девушка не обращала на Тобиаса никакого внимания, будто его тут и не было. Она набросилась на фейерверки – пальцы летали, ей не терпелось добраться до сокровища, – выкладывала их на стол один за другим, тут же сортировала по цвету и величине. Ящик свалился на пол, и она повернулась к Тобиасу с распахнутыми руками. – Давай я возьму. Тобиас смотрел на неё выпученными глазами, и она тоже пристально поглядела на ошеломлённое лицо. Он не шевельнулся, и, фыркнув, она забрала из его рук столько фейерверков, сколько смогла удержать. Когда Тобиас справился с собой, новые фейерверки так же методично разместились на столе. Он помог ей с остатком, и теперь они просто стояли рядом, неотрывно глядя - но она смотрела на фейерверки. Тобиас разглядывал её лицо в отблеске свечи и даже не пытался это скрыть. Она обняла себя поперёк груди и улыбнулась себе под нос. – Ну так, – сказал Тобиас, сунув руки в карманы, – я тогда пойду. Босс спросит, куда вот это всё ушло. Слушай, прости ещё раз. Девушка вздрогнула, будто забыла о нём. Потом подняла на него взгляд и после мучительной задержки улыбнулась и ему. Ей было неуютно так долго растягивать губы. – Ага. Ничего. – Круто. Пару минут спустя Тобиас уже возвращался домой. Они попрощались, и только потом он понял, что не спросил, как её зовут.