Бенгальский огонь

Тьма. Вокруг плясали крохотные водовороты. Пузырьки воздуха неслись к поверхности, как вспугнутые рыбки. Вода разрывала лёгкие. Она тонула, шла ко дну, и что-то невидимое цепко держало её за ноги. Как она ни пыталась освободиться, её утягивало всё глубже и глубже, больно, больно в груди - она умирала. Остатки воздуха вышибло из лёгких, и она рухнула с кровати. За окном стрекотали сверчки. Тьма вокруг неё не двигалась и не издавала ни звука; комнату освещала одинокая свечка в пересохшем аквариуме. В тенях лежали её скудные пожитки: противогаз, украденный дорожный конус, потрёпанная жизнью розовая сумочка, набитая спичками до отказа. На подоконнике угнездились книги ("Портрет Дориана Грея", "Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда", подписанный и зачитанный до дыр томик "451 градус по Фаренгейту"). Всё на своём месте, и девушка совершенно точно была жива. Она опасливо выпуталась из простыней и забралась на кровать. Там она накрыла больную голову подушкой, зажмурилась и безуспешно попыталась уснуть. Часа полтора спустя, когда комнату только начали озарять первые лучи солнца, девушка с трудом поднялась с кровати. Она оделась, съела яблоко, сунула в карман зажигалку (Св. Дюпон, 1966, синяя) и вышла навстречу рассвету. Сарай ждал её: чёрный силуэт, озарённый встающим солнцем. Как и всегда, он не внушал доверия: стены поехали наискось, в дыры на месте досок тут и там пробивался свет. Шаткая дверь открылась от легкого толчка, будто ждала свою хозяйку. Девушкино волнение ушло, стоило ей только взглянуть на знакомую разруху. Внутри лежало её королевство. Сухо, тепло и темно. Девушка достала растопку из коробки у двери, уселась на полу — и воздух не покинул её лёгких. Она прикрыла глаза, глубоко вдохнула и откинула крышку зажигалки. Пару секунд она смотрела на огонёк, потом подожгла бумагу. Да будет свет. Растопка ожила: мёртвые и отслужившие своё деревяшки переродились, стали чище и прекраснее. Огонь отбрасывал размытые тени на давно знакомую комнату. У одной стены стояла огромная поленница: брёвна аккуратно разложены по размеру и породе дерева. Напротив - пильные козлы и брезент, а на них разбросаны обломки металла и инструменты. По углам аккуратно расставлены бочки с бензином, керосином и пропаном, каждых по полдюжины, и каждый ряд перемежается жидкостью для розжига. В глубине комнаты, между прочным верстаком и кое-как держащейся на ржавых гвоздях книжной полкой, усыпанных бесчисленными зажигалками, спичками и сломанными деталями, красовались новые фейерверки, которые девушка терпеливо приберегала на потом. Она уставилась в огонь, сна ни в одном глазу. Её кошмары становились всё страшней. Уже третий день подряд она просыпалась в холодном поту и потом ходила с бессонницей и больной головой. Каждый раз её приносило сюда, и она толком не знала, чем себя занять. То она занималась своим Важным Делом, то паяла что под руку попадётся. С восходом солнца она неизменно оказывалась здесь, сидя на полу по-турецки и отгоняя кошмары костром. Первый огонёк вскоре превратился в пепел; она сожгла ещё два, прежде чем позволила бессилию взять её за живое. Она будто жевала кусок фольги. Она жгла слишком мало. Побольше бы что-нибудь, как праздничный костёр! Но ему не хватило бы места в её крошечных владениях, особенно где угодно вблизи сарая. Её сердитый вздох разбил тишину. Она поднялась на ноги, потушила последние языки пламени и прошла вглубь комнаты, к верстаку. Там её ждал брезентовый свёрток. С одной стороны торчала спасённая ей ручка от насоса, которую девушка заботливо подновила остатками собственной краски. Девушка улыбнулась и привычно погладила её, потом взвалила свёрток на верстак и развернула брезент. Вот он. Её шедевр, её величайшее творение. С одного конца крепилась ручка, с другого — толстый металлический ствол. Снизу топливный бак, и всё это скрепляли широкие трубы, оплетавшие её создание как вены. Она щёлкнула переключателем, и в узком канале под стволом зажёгся синий огонёк. Он ярко вспыхнул и мгновенно погас. Девушка снова и снова переключила - ничего. Она нахмурилась, прикусила губу. Потом схватила дрель. — Ну и зачем мы сюда притащились? - Тобиас зевнул. — Я же сказала: хочу показать кое-что. Сигарету потуши. Он послушался, бросил сигарету на грязный пол и растёр ногой. — В полночь? А получше времени не нашлось? — Людей меньше. Прошло два дня: в сарае было тепло и клонило в сон. Девушка натянула плотные матерчатые перчатки. На скамейке лежал ржавый армейский фонарь — так, чтобы был под рукой. Тобиас скрючился за девушкиной спиной как вопросительный знак; глаза едва открывались от усталости, руки спрятаны в карманах куртки. Свет отпечатал его силуэт на стене, огромный, зловещий и горбатый. Тёплые и грубые перчатки уютно обхватывали руки. Девушка ухватила машину и попробовала поднять её с верстака. У неё ушли часы на то, чтобы приноровиться к балансу и весу, но благодаря этому сейчас она даже не пошатнулась. При желании она даже смогла бы бегать с машиной в руках. Отлично; ей уже не терпелось. Девушка размахнулась. Тобиас, взвизгнув, отскочил и вскинул руки. Его тень бессловно покачнулась. — Эй! Что. Что это?! — Мой огнемёт, - гордо ответила она. Он озадаченно уставился на неё. — Твоё что? — Огнемёт. Он мечет огонь. Дошло? — Да я знаю, что это! Откуда он у тебя? Она пожала плечами, направляясь к выходу. — Я его сделала, - она обернулась на Тобиаса через плечо, поймала его изумлённый взгляд и закатила глаза. — Пошли уже. Он пошёл за ней, но рта не закрыл. — Ты его сделала? Как? — Инструментами. Из старых труб. И ручки насоса. — Но ты… - выпалил он, так удивлённо, что девушка не сдержала улыбку. — Боже. Чёрт возьми. И он стреляет? — Да, — сказала она, быть может, чуть более зло и обиженно, чем хотела. После мгновенного колебания она исправилась: — Скорее всего. Сейчас узнаем, — подхватила фонарь и пошла к двери, поманив Тобиаса за собой. Она повела его во тьму, сначала по двору, потом по сонным улцам (“Тихо ужасно”, — пожаловался он, прикуривая новую сигарету, — “ты живёшь в поле, я час сюда шёл и был уверен, что повстречаю маньяка с топором, так что скажи спасибо, что я вообще здесь”) к дальнему лесу. Фонарь заглушал бледный свет полумесяца. Тобиас молчал все полчаса, пока они шли, что было на него непохоже; всякий раз, когда девушка оглядывалась, он с опаской смотрел на машину в её руках. Они дошли до опушки. Промёрзшие кусты похрустывали под их ногами уже минут пять, когда Тобиас наконец спросил: — Куда это мы? — Помолчи секунду и узнаешь. — Господи, да я же просто спросил, — буркнул он и сжал сигарету зубами. — Я вообще-то весь как в тумане. Иду за мисс Светлячком с её изумительным домашним, чёрт его дери, огнемётом в лесную чащу ночью. Хорошо, отлично, но у меня вопрос! Ты ведь не хочешь испробовать его на мне? Нет? Круто, ага, ха-ха, э-э-э, я просто, просто шучу, — он ссутулился, втянул голову в плечи. — Блин, совсем как когда мы с двоюродными полезли в детстве на заброшку, и они там уже были, а я-то нет, ага, а мне было лет десять, и мы совсем уже пришли, я поворачиваюсь — а их нет... — Тобиас. — Вот так взяли и бросили меня, уродцы, я там целый час бродил — темно, страшно, надо было им всыпать по полной, когда вер... — Тобиас. — Что? — Мы пришли. Они оказались на залитой лунным светом просеке, где тут и там торчали кривые пни. Едва-едва хватало места для единственного, что здесь заслуживало внимания, — для сгорбленной хижины ещё меньше девушкиной и, казалось, даже ещё хлипче. Пустые окна разевали чёрные пасти. Деревянная и металлическая крыша погнута и вся в дырах, на ней кучи лесного мусора. Дверь висела на одной петле. Одна стена обвалилась, а внутри ничего не было, кроме старой пузатой печки и ржавой кровати, но и то можно было разглядеть только в свете фонаря. Всё вокруг было изрыто канавами. Тихо, даже ветер не дул. Тобиас нахмурился. — Ты мне это хотела показать? — Он, кажется, был разочарован. Девушка не поняла, почему. — Вроде того, — сказала она. Её беспокойные пальцы ощупывали спусковой крючок новой игрушки, пробегали по её железному брюху. Заставляя себя не торопиться, пока Тобиас обходил хижину кругом, она осветила всю комнату фонарём. Никто тут не прятался. Хорошо. — А что тут за канавы? — спросил Тобиас, когда она подошла к нему. — Увидишь, — сказала она и потушила фонарь. Она кинула его на землю и включила зажигание огнемёта. Запальник с фырканьем проснулся. Она вздрогнула в предвкушении и расставила ноги покрепче. Когда она направила огнемёт вверх и выпустила пробную струю огня, до Тобиаса наконец-то дошло. — Стой-стой-стой, ты..! В ответ она широко улыбнулась через плечо, улыбнулась шире и радостнее чем когда-либо, даже чем в тот день, когда он показал ей бенгальский огонь. Она нажала на спуск, и огнемёт заворчал, а потом зашипел огнём. Пламя вырвалось вперёд футов на десять, потом поумерило свой пыл. Огонь охватил висячую дверь хижины и пошёл дальше. Он ринулся по потрескавшемуся дереву двери к косяку и перескочил на потрёпанную ветрами стену. Потом он добрался до крыши, которая занималась огнём сильнее и сильнее, пока огнемёт пыхал струями раскалённого воздуха. В считаные секунды вся хижина пылала. Девушка обходила её кругом, каждый шаг выверен, как у знахарки посреди ритуала. Дым поднимался тяжёлой колонной, дерево потрескивало. Оно безумствовало в темноте, танцевало, прекрасное и величественное Пламя. Она остановилась, когда кончился пропан и живой дракон в её руках снова стал всего лишь запальником и его железной оболочкой. Ничего страшного. В конце концов, это был оглушительный успех. Она отключила машину, положила её рядом с фонарём и — наконец — успокоилась. Она уселась по-турецки рядом с Тобиасом, который опустился на землю ещё раньше, и замечталась. Облегчение накатило на неё в ту самую секунду, когда хижина загорелась. Напряжение покидало её, пока горел огонь, уходили тревога и изнеможение, которые копились в ней бессонными ночами. Прошла головная боль, мучившая её целый день. Ей было весело и легко, как будто после оргазма. Огонь всегда был лучше секса. Сегодня у неё не будет кошмаров. Потом Тобиас выдал: — Это поджог. Девушка моргнула и увидела отпечаток пламени на прикрытых веках. Она сонливо оглянулась на него. — Хм? — Э-это же поджог, да? — снова сказал он; его спина закаменела. Она почувствовала всплеск раздражения. — Нет. — Ты поджигаешь чужую вещь — это поджог. Она вздохнула и процитировала по памяти: — Поджог: умышленные действия по уничтожению или повреждению здания, где располагаются люди, при помощи огня. Он удивлённо посмотрел на неё: — Что? — Это определение поджога по закону. Это не считается, потому что здесь никто не живёт. — Так, а откуда ты это знаешь? — У меня был хороший адвокат. Тобиас замолчал, что само по себе было чудом. — ... Расскажешь мне? — Может быть потом. Он покачал головой и ничего не ответил, и она совсем не была против. Она свернулась клубочком, поджала колени к груди и стала наблюдать за огнём. Пламя чудесно разгорелось. Оно охватило останки хижины и уже лизало канаву, которую девушка с большим трудом вырыла несколько месяцев назад, когда обнаружила эту просеку и хижину. Она ведь не хотела поджечь весь лес, хотя, конечно, это было бы чудесно. Здесь совсем ничего не изменилось с тех пор, и отсюда не было видно света и дыма. Она так долго держала это место в голове, выжидая нужный момент, и получиться лучше, чем сегодня, у неё не могло. Огонь почти убаюкал её, когда Тобиас сказал: — Значит, ты это, ну, огонь, в смысле, хотела мне показать? — Ага. — И ты поэтому тогда сказала, что огонь тебя успокаивает? — Ну наверно. Он помолчал. Потом: — Ну так что с тобой? То есть пожар-то огромный, и явно же неспроста? — он пристально посмотрел на неё. Она не отвечала ему минуту или две, и он попробовал снова: — Кошмары опять снились? — А ты опять лезешь не в своё дело? — А ты думала. Она невольно рассмеялась: — Не знаю, а тебе как спалось? — Вроде как получше. — Он нагнулся и сорвал травинку, повертел её в пальцах. — В детстве дедушка жил с нами и у него была жуткая бессонница. И я всегда думал, блин, ему не надо спать! Столько много времени не надо тратить на сон! Круто же, — он бросил травинку в костёр и потряс головой. — Оказывается, ты просто ходишь полумёртвый. — А то. Крыша наконец обвалилась, раскалённый металл ударил об обожжённое дерево. Крыша накрыла его, как дурацкая шляпа. Девушка притянула огнемёт поближе к себе и погладила, как собаку. — У меня каждый раз один кошмар. — Как ты тонешь? Она кивнула. — Как я тону. Но по-разному. — Как это? — Иногда я на дне озера с грузом на ногах. Или на дне ямы, которую затапливает дождём. Или наводнение, а я не могу добраться до высокого места. — Господи, — сказал Тобиас. Он достал из кармана Зиппо и наконец снова зажёг сигарету. — И давно ты так? — спросил он и затянулся. Её ребра содрогнулись от вздоха. — Ещё сигарета есть? Тобиас молча достал пачку Ньюпортс и протянул ей. Она достала сигарету, подумала и завела огнемёт. Запальник зашипел, и она осторожно прикурила от него и снова выключила. Она вдохнула дым в лёгкие и сказала: — С тех пор, как моя семья того. После долгого молчания Тобиас очень тихо сказал: "А". — Ага. Машина слетела с дороги, был сильный шторм. Прямо в воду упали, с моста, — она втянула в лёгкие ещё дым. — Мне было, не знаю, пять где-то. Брат вытолкнул меня в окно до того, как мы все утонули. — Она откинулась назад на одну руку и бросила на него взгляд проверить, что он думает. — Была в приюте, через пару лет меня выгнали. — Ох ё-моё... Мне жаль. Она пожала плечами. — Что мне от твоей жалости. Тобиас не ответил, и она не стала рассказывать дальше. Они смотрели на хижину, пока она не прогорела до угольков и пока на её месте не осталась только жесть и пепел. Когда стали подниматься последние клубы дыма, она бросила сигарету на пожарище, хрустнула шеей и встала. Тобиас встал вслед за ней и потянулся. — Слушай, — сказал он и пару секунд поколебался. Он сглотнул, выпрямился и продолжил: — Завтра же четвёртое, ага. — Его руки не могли найти себе занятия, пока девушка подбирала огнемёт и фонарь и включала свет. — Июля, — добавил он. — Ага. — Говорят, будут какие-то огромные фейерверки, каких никогда не было в Бостоне, когда Попс доиграют. А, ты, ты же знаешь про Попс? Большой такой оркестр, всегда играет четвёртого? Она поморщилась и снова повела его в лес. — Я уже три года живу в Бостоне, естественно я знаю про Попс. Их даже из моего дома слышно. — Круто, — он догнал её и пошёл рядом. — Я тут подумал, это же не просто так, раз в жизни, потом мы ничего такого не увидим, так что вот... не хочешь пойти посмотреть салют? Со мной? Она подумала. Будут дикие толпы. Шум. — Нет, не особо. Тобиас сдулся, как надувной шарик. — Ну ладно, — начал он, но девушка перебила: — Я буду запускать те, которые купила у тебя. Фейерверки. Приходи, если хочешь. — Правда? — воскликнул он, сразу повеселев. — Конечно. Тобиас перешёл от беспокойства к разочарованию к воодушевлению всего за полминуты. Он уже снова завёл свою громкую болтовню, не требующую её ответа, пока они шли к дому. Какой же он странный.