Тени собрались и пляшут

«Мы не отдавали такого приказа касательно вашей сестры и ее детей», — так Тайвин Ланнистер извинился перед ними, отправив в Дорн тело Элии, завернутое в красно-золотой саван. Доран принял те слова скорбно и, по мнению Оберина, униженно — совсем не по-дорнийски, будто бы не он был от крови королевы Нимерии и тех, кто давал отпор драконам сотни лет. Оберин помнил, как чесались его ладони от колючего древка лопаты, когда он возводил усыпальницу для сестры. Зуд стих, стоило его рукам объять мертвое тело Элии, омытое, намасленное, в саване цветов Мартеллов и такое хрупкое. Он все ещё помнил то чувство жадности — ему было мало тогда крови Ланнистеров, мало было их боли. Хотелось яда и удара, внезапных, как нападение песчаной змеи. Зуд и жадность пришли к Оберину вновь, когда морской горизонт рассекла ладья с реющим на парусах львом. Маленькая месть приплыла в его руки сама, и это было сродни дару богов. Летние месяцы становились прохладнее, и на их закате Оберин шёл в тени апельсиновых деревьев, насвистывая мотив «Дорнийской жены». А навстречу, по тонкой дорожке из цветов, оплетённых сорняками, к нему выбежала Мирцелла. Его юное отмщение. Его пощёчина Тайвину Ланнистеру. Пустынный ветер вился в ее золотых локонах и поднимал полы юбок, обнажая снежную белизну лодыжек. Она, слегка подпрыгнув, оглянулась боязливо, как пташка, захваченная охотничьей сетью, а после сама протянула тонкие руки для объятия. Оберину понадобилось два месяца, чтобы очаровать ее: в первый он узнал, что она уже как год расцвела и все ещё невинна, а во второй — что его племянник не спешит этого отведать. Он был нетороплив и бесстрастен как и его отец, но и без этого у Оберина было на преимущество больше. Мирцелла была наполовину сиротой — девочки, оставшиеся без отца, прикипают ко взрослым мужчинам стремительно и всецело. Оберин приподнял ее над землёй, закружил, заставив разлиться певучим смехом. — Ты — главная жемчужина в Дорнийском море, — произнёс Оберин, приподняв за подбородок лицо Мирцеллы, вмиг зардевшееся румянцем от его слов. — Даже Эллария согласна со мной. Мирцелла, услышав имя другой женщины из уст Оберина, насупилась совсем по-детски: нахмурила светлые брови, выпятила обиженно пухлые губы, будто бы для поцелуя. Ребёнок, требовавший безоговорочно его любви только для себя одного — как Эллария сама когда-то. Обида Мирцеллы стерлась под поцелуем Оберина и под ловкостью его пальцев, в одно движение спустивших девичье платье к талии — дорнийские шелка легки, прозрачны и сотканы для бархатистой женской кожи и касания мужских рук. Они скрылись под тенью деревьев, вдали от фонтанов, где плескались дети, за которыми с балкона скучающе и завистливо наблюдал Доран. Скрылись под настойчивым ароматом лимонов и недалеко от невысоких сооружений из песчаника и с мраморными куполами, под которыми притаились мертвые и куда редко ступали живые. Где, если не там, хранить свои тайны? Оберин расстелил свой камзол на траве — и Мирцелла тотчас смяла его под своим полунагим телом. Он расправил плавленое золото девичьих волос на желтом шелке, слив их воедино в солнечном блеске, и вобрал в себя все ее запахи за завитком уха, с узких запястий и с неглубокой ложбинки меж грудей — запахи розовой воды и наивности. Ее приглушённые стоны запутались в шелесте широких пальмовых листьев и в шепоте пустынного ветра, когда Оберин неспешно погрузился в ее тело. Совсем редко он бывал с ней нежен, беря ее грубо и без ласки, но Мирцелла принимала все от него кротко и без остатка. Прежде она смотрела на Оберина с испугом и восторгом — как смотрели на него его самые младшие дочери. Теперь же — с тем же восторгом, но и с невинной влюбленностью, совсем как юные септы — на холодные лики своих богов. Оберин задышал часто и отрывисто, а в его разгоряченную кожу как клеймо впилось собственное имя, трепетно выдыхаемое Мирцеллой. И когда он устало откинулся на спину, Мирцелла прильнула к нему, закинув на его живот своё влажное, тонкое бедро. — Вы скоро уплываете в Королевскую Гавань? — задумчиво спросила Мирцелла, выводя на груди Оберина узоры. — Я бы хотела уплыть вместе с вами, — с необычайной серьезностью и решительностью добавила она. Оберин слегка раздраженно взглянул в ее глаза, зеленые и чистые, как трава, колышущаяся над их головами. — Неужели ты всюду и всегда хочешь быть вблизи меня? — с усмешкой спросил он, резко накрутив на палец мягкий, словно из атласа, локон ее волос. Мирцелла даже не поморщилась, лишь порозовела и улыбнулась счастливо и в то же время скромно. — Я бы хотела увидеть матушку. И братьев тоже, — не сразу ответила она, и Оберин убедился в правдивости своих слов. Как бы ни были прекрасны Водные Сады и Тристан, Мирцелла была одинокой — загибающаяся роза в пустыне. Та, кому никто в королевстве не предложит открыто помощь или дружбу, памятуя Элию и ее детей. В груди было тесно после близости, и смех Оберина сжался внутри тугим комком. — Я передам твоей матери, что ты в добром здравии. «И привезу брату голову Клигана или Ланнистера на золотом блюде». Оберин не хотел думать о том, что его визит в Королевскую Гавань не будет окроплен кровью убийцы сестры. Ведь иначе, по возвращению в тени Водных Садов, он возьмёт много больше девичествa Мирцеллы и ее слепой любви. И она безропотно последует за ним в свою ловушку и отдаст ему все, как теперь и прежде. Сожаление кольнуло где-то в рёбрах и окрепло под напором полудетской улыбки. И потому Оберин взглянул в небо, блестевшее вдалеке жемчужинами, которыми он самолично отделал шпиль над усыпальницей Элии. Невыносимо давно он выловил их в Нефритовом море и отдал половину из них — в подарок сестре на свадьбу, решив сберечь другую для ее дочерей. И боги по-своему прислушались к его планам: теперь Рейнис лежала рядом с матерью, а над ними была россыпь из жемчужин, любовно сбереженных Оберином. Тогда его ладони чесались, сердце требовало чужой крови, а спина обгорела под безжалостным дорнийским солнцем. Земля вокруг тюрбе Элии была сухой и разошлась трещинами, словно в ожидании благодатной алой влаги, которая взрастит в ней травы и все любимые Элией цветы, кроме синих и зимних. Эта мысль давно пустила корни, оплела как лианы все земные желания и мечты Оберина. И эти пики на вершине куполов — острые, как копье, они манили кровожадность Оберина и были созданы для голов убийц. Мирцелла вытянула его из воспоминаний, беспомощно уткнувшись ему в бок, и вместе с глубоким выдохом Оберин вытолкнул из себя остатки жалости к ней. И уж если слухи о близнецах Ланнистерах верны, то это милое, грешное дитя просто создано для его порочной игры.