Follow the fallen leaves

Новый пластырь ложится на мерцающую голубым царапину на скуле. Их на механическом, усмехающемся лице уже три штуки и ещё два — на шее. — Ты ведь понимаешь, что это — бессмысленно? — голос насмешливый, с издёвкой, немного механически потрескивает — видимо, задета голосовая плата. — А ты понимаешь, что бросаться под пули — ещё бессмысленнее? — недовольные интонации, за которыми так тщательно прячется волнение. — Это ещё почему? — фыркает. — Какая мне нахер разница? Даже полный укоризны и ещё большего недовольства взгляд не может стереть с тонких губ эту скотскую самоуверенную ухмылку. Ричард сокрушенно вздыхает и качает головой — объяснять подобное машине глупо. Кажется. Но он все равно попытается. — Ты хоть и не живой, но тебя тоже можно убить. Или как правильно сказать? Ты перестанешь существовать, вот в чем суть. — И? Ну, деактивируется это тело, что дальше-то? Нас таких знаешь, сколько? Тебе и не снилось, — отмахивается так легко и непринуждённо. — Пришлют нового. Он даже почти всё помнить будет. Новый пластырь подрагивает в длинных холёных пальцах и в следующее мгновение превращается в жалкий комочек в зажатом кулаке. Изящные губы превращаются в тонкую неровную линию. — Знаешь, насколько бы вам проще жить было, если бы вы о смерти не беспокоились? — голос при смехе трещит ещё сильнее. — Сколько всего вы могли бы сделать — сами бы охренели. А этот страх сдохнуть вас только сдерживает. Самообладание пускает трещину. Большую такую — пластырем не заклеишь. Но Ричард пока держится. С трудом, но держится. И молчит. Потому что знает — стоит открыть рот — и все. Пропал. Выдаст себя с потрохами на раз-два. — Так что понятия не имею, какого хера ты так переживаешь? Ну, кинулся на пули, ну, прорешетили немного. Херня вопрос же. Пару часов в сервис-центре и… Ричард не выдерживает. Обычно спокойный и невозмутимый, он в одно мгновение хватает за грудки, стискивает в пальцах полицейскую форму, переливающуюся с «GV200» на «Гэвин». Вот тут уже усмешка исчезает быстро, диод загорается красным, взгляд становится угрожающим. Ещё немного, кажется, — и зарычит. Вот только рычит не андроид. Рычит обычно спокойный и невозмутимый Ричард. — А пара часов в сервисном центре вернут мне мои нервы?! Пара часов в сервисном центре дадут мне уверенность в том, что ты не будешь ошалело бросаться на любого преступника, когда я говорю, что подходить нужно осторожно?! А тот, кто придёт после тебя, он будет таким же как ты?! Он будет значить для меня столько же, сколько ты значишь?! Диод мигает красным всё быстрее и быстрее, будто азбукой Морзе высвечивает «SOS». Механические серые глаза смотрят удивленно, непонимающе, растерянно. Он не насторожен. Он ошарашен. Ричард смотрит в заклеенное пластырем лицо горящим взглядом, полицейская андроидская форма жалобно скрипит во все сильнее сжимающихся пальцах. — Мысли о смерти делают нас живыми. Они дают нам смысл дорожить каждой минутой. Тебе не нужны эти пластыри, — говорит уже тише, хотя взглядом все ещё может сжигать мосты, — они нужны мне. Я не вижу этого пластика и крови другого цвета. И продолжаю думать, что ты тоже можешь быть живым. Все ещё сидя на коленях перед андроидом, он наклоняется, утыкаясь головой в пластиковую грудь, скрытую слоем искусственной кожи и забрызганной тириумом ткани. Механические пальцы в кожаных перчатках неуверенно ложатся на коричневые кудри, немного путаясь в них. Ричард безнадежно выдыхает, качая головой и усмехаясь так жёстко, болезненно, глухо. — Напоминай мне почаще о том, что ты машина. А то я никогда не перестану чувствовать тебя живым. — Как пожелаете, детектив, — голос в унисон пронизан болью, прячущейся за механическим скрежетом. Пальцы перебирают волосы, а в системе новое сообщение. Программный сбой^