Другой Бог

ЧАСТЬ 1 — ЛИЧИНКА 01       Мы были довольно известной группой. Почти что профессионалы. Однако Сэнго была категорически против работы с какими-либо лейблами. Она не хотела делать из своего творчества товар, ненавидела ограничения по срокам, не желала плясать под дудку «потребителей». Ей нравилось творить не на заказ, она дорожила этой свободой, а я ее в этом поддерживал.       Мы были почти как знаменитости, даже без какой-либо рекламы мы заполняли огромные залы, держась на одних лишь фанатах, что преданно между собой разносили слухи о предстоящих выступлениях. И нас это каждый раз поражало.        — Обалдеть, сколько народу! — выглядывая из-за кулис, присвистнул барабанщик, — за этот концерт мы получим неплохой гонорар!       Я, смеясь похлопал его по плечу.        — Хватить слюни пускать, тормоз, — затем я слегка подтолкнул его, чтоб он не тупил от удивления.       Мы втроем: гитара, бас и барабаны — выходим на сцену, в этот момент загораются софиты. Мы шли размеренно, цепи на украшениях содрогались от каждого шага, издавая приятный металлический лязг. Фанаты с трепетом в душе и восхищением в глазах наблюдали за каждым нашим движением. Встав на свои места, мы зарядили разминочный, но тяжелый проигрыш. Под это звучание на сцене появилась Сэнго, как и всегда она шла с гордо поднятой головой, зал заполнили восторженные крики. Она всегда была по центру — как сердце группы, а я был по ее правую руку — ее опора и поддержка. Она начинает петь своим неповторимым голосом, я играю на гитаре музыку, что была написана только для нее. Тогда мне казалось, что это будет продолжаться бесконечно. Что меня и Сэнго ничего не сможет разлучить. Но все закончилось быстрее, чем я мог себе представить даже в самом кошмарном сне.       От группы не осталось ничего, кроме дешевых записей концертов, которые передаются из рук в руки, как какое-то сокровище. Записей, что хранят в себе ее прекрасный голос. Не осталось ничего кроме воспоминаний. Где-то середина июля хххх года.       Сильная прохлада заставляла Хару ёжиться. Лёгкая одежда не защищала от ветра, и с каждым дуновением его пробирало до костей. Погода сегодня больше походит на глубокую осень, чем на середину лета, хотя ещё вчера стояла знойная жара, которую каждый человек в городе проклинал, изнывая от духоты. Сейчас никто точно не отказался бы от тепла, в особенности присутствующие здесь. Эти мелочи беспокоили парня ровно пять минут назад, пока он, минуя служащих — своих коллег — пробирался сквозь неприятный и сырой лес, шагая по влажной траве, покрытой сверху прошлогодней листвой. Когда он начал приближаться к тому месту, где было большое скопление людей, парень напрочь забыл о холоде. Хару шёл, испытывая некоторое волнение, ведь он впервые руководит расследованием, тем более таким серьёзным делом. Ребята на входе на огороженную территорию предупредили, что зрелище там не для слабонервных, и теперь, держа это в голове, его фантазия начинает делать свое дело, вырисовывая в уме всевозможную расчлененку и прочие ужасы. «Никакой фантазии не хватит, чтобы охватить всю жестокость человека, на какую тот способен» — это он понял, когда увидел тело женщины. «К чему бы ты не готовился, сколько бы в жизни не видел, на деле всё всегда будет хуже, чем ты ждёшь» — подумал он, как только оказался возле тела.       Она пролежала здесь какое-то время. Запах гнили заполнил его легкие, сразу же как он непредусмотрительно сделал вдох. От вони его лицо скривилось, но приступ тошноты без труда подавил. Блондин сел на корточки возле тела и стал осматривать окружение.       «Крови совсем нет, похоже, что убили её не здесь, её сюда принесли. Тело лежит здесь дня три-четыре. На внешний вид оно выглядит раздутым, даже уродливым. На ней был лишь красивый бордовый кружевной бюстгальтер и разорванная юбка» — размышлял Хару, где-то в душе чувствуя себя героем детективного сериала, от этого он ощущал некоторую неловкость, из-за того, что в глазах коллег он не хотел выглядеть чудиком, что насмотрелся сериалов и умничает. Отвлекшись от своих мыслей, он приподнимает ткань юбки и осматривает её половой орган, по внешним признакам видно, что её изнасиловали. — «Влагалище сильно повреждено» — сухо подытожил он.       Живот покрывают пятна грязно-зелёного цвета, он так же раздут. Кишечник уже начал гнить, заполняя тело газами, надувая его словно шарик. Очевидно жара, что стояла несколько дней, ускорила процесс гниения тканей. Но самым неприятным зрелищем было её лицо.       «Это просто жесть, такое я видел только на фотографиях, прикреплённых к старым делам. Мало того, что его и так изуродовали, похоже каким-то острым предметом, ножом, может быть, скальпелем или чем-то похожим. На лицо жертвы нанесено множество ранений, и сейчас посчитать их не представляется возможным, но навскидку это более 10 ранений. Но хуже всего то, что в открытую рану, мухи отложили яйца, и теперь, после всей этой жары, от лица не осталось ничего, кроме месива из гнили, червяков и отверстия с зубами. Глаза не сохранились, в глазницах кишит просто орда личинок. Опознать женщину невозможно, документов, каких-либо личных вещей при ней не обнаружено. Говорить о её примерном возрасте тоже затруднительно, но, судя по одежде, ей не более 30 лет, хотя и это нельзя утверждать со стопроцентной уверенностью» — прокрутив все это в голове, он тяжко выдыхает. Дело будет очень непростым.       Он еще раз пробежался глазами по ее лицу, испытывая жалость. Ему сложно было представить, что когда-то на месте этого уродства было красивое женское лицо, аккуратный нос, нежные губы и светлая кожа.       Чувство тревожности начало одолевать его, он был не уверен, но чувствовал, что эта жертва не будет последней, будут и другие, их также будут жестоко убивать и насиловать. Его заполнил страх, страх за его дорогую. «Надо будет сказать Ханако, чтобы она возвращалась домой засветло, и желательно не одна» — подумал Хару.       — Ну гений, что у тебя? — с явным сарказмом сказал один из сотрудников, которого Хару хорошо знал.       Он медленно поднимается. Опять эти издевки. Хару раздражено цокнул, но скрывая недовольство, начал спокойно говорить:       — Что сказать, лицо изрезано при жизни. Он её изнасиловал, и возможно во время или после секса, он сломал ей шею. Личность жертвы не установлена. Убили её не здесь. Короче, зацепок пока нет. Но у меня мысль есть, похожие эпизоды уже были ранее, мне кажется, что наш серийный убийца снова взялся за дело.       — Что за бред? По тем износам* уже есть решение суда, виновный найден и отбывает наказание. Между прочим, то дело вел твой драгоценный и наверно единственный друг детектив Ито. Так что хватит умничать, заканчивай осмотр и возбуждай дело.       Коллега Хару, чувствуя мощное влияние своего многолетнего опыта, посчитал разговор оконченным и уже собрался уходить. А сам Хару был слишком убежден в своей правоте, и в этот раз он не мог молчать.       — А если мы ошиблись? — сквозь волнение сказал светловолосый детектив.       — Что? Ты чего такой неугомонный? Хочешь подставить своего друга?       — Нет… он поймет…       — Раз не хочешь, тогда заткнись и делай, что я сказал.       Парень снова хотел вставить своё слово, но коллега его прервал, не дав открыть рот.       — Ты не понимаешь, потому что маленький ещё. Не только голова твоего друга полетит. Это будет страшный скандал. Оно того не стоит. Детектив Мацуи! Делай, что я сказал! — уже в приказном тоне закончил он.       Хару молча скрипел зубами.       «Твою мать!» — мысленно кричал он.       Не зная куда девать свою ярость, он раздраженно пнул близлежащую ветку и бросил злобный взгляд на отдаляющуюся спину этого козла.       «Он меня вообще ни во что не ставит. Но я такой же детектив! Я не дурак» — тяжело дыша от злости, подумал он.

***

      Скучный вечер пятницы. Жара уступила свое место алым листьям клена, что густо населял данную местность. Если бы не последние события, это место было бы переполнено туристами, а все из-за живописных видов леса, реки, дамбы. Город безумно красивый, однако никто не рискует сюда приезжать из-за серийного убийцы. Сейчас этот страх успокоился, поскольку виновный был пойман. Жители наконец смогли вздохнуть полной грудью. Жизнь этого места потихоньку возрождается. Но волнения снова начинают набирать свои обороты. Сейчас это пока слухи, и СМИ делают всё, чтобы отвлечь внимание жителей от происходящего вокруг. После обнаружения тела девушки прошло уже несколько месяцев, и всё это время Хару продолжал биться головой о стену непонимания. Всеми силами он старается добиться пересмотра дела и помочь возможно невиновному человеку, пока ещё не поздно. Но все безуспешно. У него ничего не получается. Сходство этих дел до сих пор, похоже, очевидно только для него, а все остальные как будто намеренно ничего не замечают. И чем больше он бьется, тем больше палок вставляют ему в колеса, и тем больше все коллеги начинают ненавидеть него.       «Я рою себе огромную яму, из которой похоже уже никогда не выберусь» — с горечью подытожил Хару.       Сидя за столиком в дальнем конце бара, он в очередной раз просматривает сообщения от Изао Ито. Не спеша ведет пальцем по экрану, настолько медленно, что успевает каждое перечитывать. Строчка за строчкой и чувство стыда снова накатывает на него волной. Уже и не счесть, сколько раз за этот вечер он успел пожалеть о том, что попросил у него помощи… особенно у него.       «Не нужно было его беспокоить» — покачав головой, он снова начал себя корить.       «Теперь в его глазах я наверняка выгляжу глупым и несамостоятельным. Какой позор!» — Хару расстроено хватается за голову, продолжая пялиться в экран телефона, лежащего на столе.       «Ученик так ничему и не научился у своего учителя. Хару, тебе должно быть стыдно,» — мысленно поругал он себя, раздраженно выдыхает, проводит рукой по светлым волосам, успокаивая себя.       Он долго не мог решиться написать ему, целыми днями изводил себя глупыми мыслями, просчитывал в голове каждое слово, которое ему скажет, боясь ошибиться. Пока он истерично не находил себе места, время шло, его оно не ждало.       Эти несколько месяцев порядком потрепали его, ведь он жил, всё равно что в аду. С одной стороны, ненависть и насмешки коллег, тех, кто всё знал, и тех, кто не видел ничего дальше своего носа. И те, и другие смеялись над ним, называли его психом из-за его навязчивой идеи. А с другой стороны — он сам. В душе он никак не мог сложить руки и смириться с происходящим. Ведь это было его дело.       Каждое утро он со страхом просыпался, этот страх его медленно убивает. Каждое утро он просыпается, боясь услышать звонок телефона, эту уже раздражающую мелодию, потому что звонок означал бы ещё одну смерть. А в те мгновения, когда он просыпается со звонком, как только этот звук касается его ушей, он резко вскакивает с кровати, две секунды сидит в ступоре, глядя на телефон, его бросает в жар, если он видит номер дежурного детектива. И так каждый день. Каждое утро он боится услышать, что нашли ещё одну жертву, поскольку чувствует вину за их смерти. Он ничего не сделал, чтобы этому помешать.       За этот месяц он действительно возненавидел свой телефон и о нормальном спокойном сне только мечтает. Хотя даже мечтать он не имеет права.       — Твою мать… — тихонько выругался Хару.       — Долго ждал?       Чья-то рука тяжело легла на плечо блондина, он резко поднимает голову, в это же время судорожно нажимает на кнопку выключения на телефоне. После, наверно, тысячи хаотичных прожиманий, экран наконец погас.       Сердце от испуга все еще колотится, он нервно сглатывает и делает вид будто ничего не случилось.       — Нет-нет. Я только пришел, — с слегка нервной улыбкой произнес Хару.       — Отлично. Боже… — Изао с уставшим видом потянулся, слегка размялся прогоняя сон, — ох, как же всё ломит. Дурацкая работа. Хочу выпить. Будешь?       — Да. Имбирное пиво.       — Понял.       Его друг ускакал в сторону бара. Оставшись наедине с собой, Хару с некоторым облегчением выдыхает.       «Черт побери, надеюсь он не видел, как я тут сидел, как дурак и пялился на его сообщения. Хотя, о чем я думаю, конечно, он видел. Из-за этой ужасно шумной музыки я не услышал, как он ко мне подошел. Идиот…» — снова себя проклинает, от такого позора он на секунду спрятал лицо руками, но ненадолго боясь, что Изао опять увидит его неадекватное поведение.       Увидев, как он возвращается, держа в каждой руке по две бутылки, он быстро отмахивается от чувства неловкости.       — Держи, — учитель протягивает ему запотевшую бутылку пива.       — Спасибо.       — Я поспрашивал у ребят. Мейсон скоро будет выступать. Музыка у них отличная, просто крышесносная. Мейсон лучший шред-гитарист**, хотя последнее время он не играет… Да не важно, — Изао беззаботно махнул рукой, и продолжил медленно потягивать пиво.       Учитель как всегда на позитиве, несет какую-то чушь, широченная улыбка не сходила с его лица, от этой улыбки Хару аж тошно стало.       «Почему я чувствую себя обманутым? После всех унижений, через которые я прошел, прося его о помощи… Что я получил… Вместо помощи он мне навязывает свои музыкальные предпочтения. Не иначе меня обманули» — мысленно рассуждал блондин.       — Шред-что? Какой гитарист? — скептично спросил Хару.       — Не забивай себе голову. Сейчас все увидишь.       — Как говоришь его зовут?       — Хавок Мейсон. А что?       — Хавок Мейсон?       Это имя заставило его задуматься. Чувство, что он уже где-то его слышал прочно засело у него в голове, и теперь он так и будет думать об этом.       — Имя ненастоящее, сильно не думай об этом, — махнул рукой учитель, — псевдоним.       — Тогда нафига ты мне его говоришь?       — Скажем так, этим именем он пользуется чаще, чем своим собственным. Уверен, что ты его слышал раньше. Хотя бы даже у нас в конторе.       «Тут он прав. Я точно уже где-то его слышал… помимо того, что это имя человека, прослывшего чуть ли не бандитом, анархистом, вобравшего в себя всю грязь мира. Практически каждый полицейский знает его и его «успехи» по жизни» — мысленно ответил Хару, надменно фыркнув, так как эта идея Изао теперь ему вообще не нравилась.       — Да и фамилия у него конечно нечто, как будто девчачья. А на имени вообще сэкономили, — немного по-детски проворчал Изао.       — Тебе что пять лет? — с улыбкой спросил Хару.       И хоть он и улыбался, улыбка эта была не искренней. Этот порой чересчур правильный человек, даже мысленно представить себе разговор с Хавок не может. О чем ему с ним разговаривать? Как с ним работать, если его уже от одной мысли о нём тошнит. Хару просто не понимал. Он покачал головой и снова заговорил:       — Не уверен… Изао, скажи мне, что ты просто стебёшься надо мной, что мы сюда пришли просто выпить. Я не обижусь правда. Потому что я не хочу работать с каким-то фриком.       — Хару… — протянул его друг с такой снисходительной улыбкой, будто в душе жалеет его за его узколобость, — ты не знаешь, от чего отказываешься. Дай ему шанс, ты будешь впечатлен. Да к тому же его еще нужно будет уговорить. А это задачка не из простых, — на последней фразе Изао нервно хихикнул.       — Почему?       — Скажем так, отношения у нас не заладились. Как бы объяснить, — он озадачено почесал коротко стриженную голову, — у нас с ним в прошлом возник конфликт? Да, в принципе это можно назвать конфликтом. По сути, нам бы вообще лучше не пересекаться, но ничего не поделать.       Хару, сверля учителя взглядом, ждал продолжения, потому что такое объяснение его полностью не удовлетворяло.       — Не смотри на меня таким скептичным взглядом. Извини, но большего я сказать не могу. В конце концов это касается не только меня. Я не могу выдавать чужие секреты.       — Ладно-ладно, — протянул Хару, — Давай разложим по полочкам. В сообщениях ты его так хвалил, будто рекламировал. Но как оказывается у тебя с ним конфликт, причём серьезный. Чего ты добиваешься? Ты ведь и сам бы мог мне с этим делом помочь, а вместо этого затеваешь вечер знакомств. Изао, ты чего задумал? Хочешь, таким образом помириться с ним?       — Вот только не надо включать детектива. Ненавижу, когда ты это делаешь. Я как будто на допросе, — он делает большой глоток спиртного, за раз осушив почти половину сосуда, Хару делает тоже самое, но в меньших количествах.       «У каждого человека имеется свой багаж секретов, у кого-то их больше, у кого-то меньше, но они есть у всех. Знать бы, что у человека в голове, и было бы куда проще» — подумал в этот момент Хару, после чего он поднял взгляд на своего кумира, на вид тот погрустнел, взгляд Изао застрял на бутылке, которую он медленно крутил пальцами. Он просидел так несколько секунд.       — Я прав? — не отступал Хару.       — Ты слишком хорошо меня знаешь. Это нечестно… — он сделал паузу, — Не думаю, что я имею право хотя бы надеяться на прощение… Я ведь правда…       Музыка затихает. Слова, которые он так ждал, которые приоткрыли бы завесу тайн, так и остались несказанными, и теперь ему лишь остаётся гадать, что Изао хотел сказать.       — А вот и он, — радостно говорит мой учитель.       — Кто из них Мейсон?       — Вон тот высокий длинноволосый.       «Говорят первое впечатление о человеке самое правдивое» — пронеслось у Хару в голове, в тот момент, когда заиграла жуткая музыка, что-то вроде рока.       Он как белая ворона пробирался ближе к сцене, чтобы лучше рассмотреть своего будущего напарника. Пока что он видел худого парня в коротком бежевом платье, которое больше походило на растянутую майку, на ногах — темно-коричневые чулки и длинные тяжелые ботинки. Тот стоял с опущенной головой, длинные черные волосы полностью скрывали его лицо. Он будто сошел с экрана фильма ужасов. От этой музыки у Хару холодок бежал по спине.       Он выглядел эпатажно.       А потом он начал петь. Голос ни с чем не сравнимый. Хару замер на месте погрузившись в эту атмосферу страха и кошмара. Толпа в такт музыке плавно двигалась, а Хару просто замер, глядя в голубые, почти прозрачные глаза вокалиста, окруженные чёрной краской. Он пел спокойно, но надрывисто, будто сдерживал агрессию.       Он утонул в звучании голоса и его глазах, сердце Хару, как ему показалось, перестало биться.       Отвращение к этому месту где-то потерялось, поскольку эту музыку он не мог категорически отнести к какому-либо жанру, она была просто странной. Но блондину она понравилась, он даже невольно начал пританцовывать в ритм, сливаясь с теми, кого он считал уродами. А толпе была девушка. Мрачно одетая, коротко стриженная, такая же, как и все. Никто её не замечал. Стоя в толпе, она с неподдельным восхищением в глазах любовалась длинноволосым худощавым парнем, который выглядел болезненно уставшим, но каждый из присутствующих, как и эта девушка, его боготворили.       Затем песня закончилась, вырывая его из этого состояния. И заиграла другая, куда агрессивнее, чем первая. Вокалист наконец смог выплеснуть энергию, которую сдерживал. Худощавый парень начал двигаться резко, хаотично. А в пении стал часто мелькать скрим. Он вёл себя вызывающе, двигался в куплетах так будто заигрывал с фанатами, трогал руками свое тело, и делал это весьма интимно. Затем начинал двигать руками так неестественно, как если бы специально хотел нагнать жути, где-то даже немного женственно. А пел словно Бог и Дьявол одновременно. Его голос нельзя было назвать каким-то уникальным, и его нельзя было назвать талантливым. Он не мог брать какие-то сверхвысокие ноты. Его голос был самым обыкновенным, но было в нём то, что делало его по-настоящему уникальным. Он был с характерной только для него манерой, из-за чего голос Мейсона можно было узнать из тысячи. И его голос никого не оставлял равнодушным, таким эмоциональным он был. Хоть и чаще всего это была злоба и агрессия, их чувствовал и ощущал каждый. Мейсон пел со штрабасовыми нотками, а когда кричал, толпа словно достигала своего апогея слухового удовольствия и пребывала в совершенной эйфории. Хару тоже это чувствовал, но настойчиво отстранялся от этого.       Даже несмотря на глубокую ненависть к такой музыке, безумной и пугающей, до жути шумной, сейчас отвращение Хару не испытывал. Он заразился этой энергией, и получал кайф от нахождения в этом месте.       Слушая его, он совсем потерял счёт времени, и где-то внутри сам поражался этому. Фанаты кричали от восторга, скандировали его имя как какого-то божества, мотали руками, будто приветствуя какого-то великого политика, большую звезду, показывая масштабы его заново родившейся популярности. Хару был потрясён происходящим, в это самое мгновение этот фрик владел сердцем каждого присутствующего без остатка, а значит отчасти владел и миром. Реши он повести за собой массы, то с легкостью смог бы это сделать, каждый пошел бы за ним, даже не задумываясь зачем и для чего.       Публика находилась в экстазе. Сердцем в физическом смысле, Хару чувствовал каждый звук этой музыки, органы внутри дрожали от её мощи, ногами он ощущал вибрацию от топота ног многочисленных фанатов. А умом он понять не мог, когда он успел стать её частью, когда он успел забыть об отвращении, он также кричал, топал ногами, мотал руками, будто приветствовал знаменитость. И в то, что это было искренним, он поверить не мог, но знал, что это так.       Его часть концерта закончилась и на его место пришли другие, которые никого интереса у Хару не вызвали. Мейсон рукой отбросил длинные волосы назад, открывая жутко накрашенное лицо. Он в бодром расположении духа спустился со сцены, ещё не зная, что его поджидал неприятный сюрприз. Прикурив сигарету на ходу, он слился с толпой, шёл сквозь неё не спеша переступая ногами в тяжелых ботинках. В какой-то момент он увидел девушку, что пристально на него смотрела. Её короткие волосы были уложены назад, пухлые губы покрывала алая помада. Она сразу его зацепила, и он, недолго думая, пошёл к ней.       В это время Хару проклинал всех Богов, что позволил этому тощему ублюдку исчезнуть в толпе. Он метался взглядом из стороны в сторону, но встречал лишь незнакомые лица и взгляды из-под пелены алкоголя и наркотиков. Еще не отделавшись от того помутнения, он продолжал искать в массе лиц те самые холодные глаза, но никак не мог их найти. Он почувствовал себя в лабиринте из людей, он был не один, но понимал, что он здесь чужой. Неприятное чувство, но он и не хотел быть частью этого общества. Но естественный инстинкт соответствовать обстановке и не выделяться, не давал ему покоя. Предприняв ещё несколько попыток найти вокалиста, которые не увенчались успехом, Хару собирался уходить. Пробираясь сквозь мусор в полном разочаровании, он неожиданно для себя увидел искомое.       Вокалист страстно целовался с какой-то девушкой. Он прижимал её к стене, жадно осыпая поцелуями. Трогая руками её тело, он многое себе позволял, слишком многое. Хотя девушка была не против. Хару помотал головой, отбрасывая стеснение. Таким эмоциям здесь не место. Здесь процветал публичный секс, похоть и разврат.       «Удивляться нечему. Дно общества» — подумал тот и подошел ближе.       Подойдя ближе, он коснулся худощавого плеча рукой. Почувствовав касание, рокер резко обернулся, будто ожидая нападения. Алая помада девушки и черная помада Хавок смешались на их губах, отчего они приобрели грязно-бордовый оттенок. От такой реакции Хару отшатнулся, даже скорее от испуга, ведь в душе он боялся эту ходячую мину.       — Нужно поговорить, — крикнул Изао, который откуда не возьмись появился рядом с Хару, хотя скорее всего тот все время рядом был, просто тот его не замечал.       Мейсон, увидев Изао сразу изменился в лице, он смотрел на него со злобой, страшной ненавистью. Однако что-то шепнув на ухо девушке, он все же пошел с ними.       Встав у барной стойки, где музыка была тише, первым говорить начал учитель.       — Хорошо выглядишь Хавок.       Брюнет с ухмылкой фыркнул. Большим пальцем он провел под нижней губой, выравнивая её границы, которые смазались от тех бурных мгновений, прерванных Хару.       — Ты ради этого меня позвал? Чтобы обменяться любезностями?       Мейсон облокотился всем телом на стойку и выжидающе смотрел на них. Хару поражался характером Хавок, и тем, как тот умудрялся чувствовать себя комфортно в таком виде. Он вглядывался в черты его худого лица, за гримом их тяжело было рассмотреть, но он почему-то был убежден, что они красивые. Также его внимание привлек большой шрам на левой руке, который было очень хорошо видно на открытом плече. Огромный ожог, который от времени уже успел обрести светлый оттенок, кожа выглядела натянутой и поврежденной, Хару было страшно представить насколько ужасной была рана, от которой мог остаться такой огромный шрам, и какой болезненной она была. Отвлекшись от этих мыслей, он перевел взгляд на его вторую руку. На правой руке у него была огромная татуировка, в виде различных узоров и рисунков, которая ему показалась довольно красивой, но сам бы он никогда не решился сделать такую. Пока Изао и Мейсон общались, Хару продолжал его рассматривать, наблюдать за его жестами и мимикой.       — Нет. Мне нужна твоя помощь…       Мейсон вскинул брови.       — Чего? — не став дослушивать перебил вокалист, — Чего тебе надо? Помощь? А не охуел ли ты, дружок?       Такой поток агрессии ошеломил Хару. Он, вытаращив глаза, наблюдал за этими двумя. Но находясь рядом с Хавок он продолжал испытывать непонятный страх, поэтому никак не мог решиться вставить слово. Хотя страх был явно не обоснованный, ведь телом он был куда крепче рокера. Но от чувства этого никак не мог избавиться.       Изао закатил глаза.       — Ты опять начинаешь? Мы уже давно проехали это.       — Мы что старые супруги? Я ничего не проезжал. Я вот хорошо помню, как ты меня подставил. Я дорого заплатил за свою глупость. И второй раз не собираюсь наступать на те же грабли.       — Значит отказываешься?       — Да, отказываюсь.       — К чему этот драматизм? От тебя многого не требуется… Ну ты чего? — молчание, секундная пауза, Изао едва заметно цокнул, и тут в его голову пришла отличная манипуляционная идея, — Ты хорошо сегодня выступил. Мне всегда казалось, что пение это твоё, прекрасный голос. Жаль только, что он принадлежит убийце. Я слышал, что о тебе говорят. Мейсон, это твой шанс искупить свою вину. Спасти жизни взамен тех, что ты отнял, — он смотрел на него выжидающе. Изао знал, что эти слова подействуют, помогут его убедить.       А Хавок лишь ухмыльнулся. Он прекрасно видел, что тот делает, пытается давить на него, чтобы получить желаемое. Эти слова он говорил ему множество раз.       — Вину искупить? Ничего, в церковь в воскресенье схожу помолюсь, — в шутливом тоне произнес брюнет, — Знаешь, мне плевать на твоё мнение. Ты так хорошо помнишь все мои грехи, надеюсь, и о своих ты тоже не забыл, — Мейсон выглядел спокойным, даже чересчур, видя, что он вытворяет на сцене, Хару совсем другого поведения от него ожидал, — ты чего из меня дурака лепишь? Не надо пытаться мной манипулировать. Может лучше поговорим о тебе? До меня тут интересный слух дошел, хочу заметить, дела у тебя не очень. Найдена уже седьмая жертва, изнасилована посмертно, изуродованное лицо. Мне одному это напоминает почерк убийцы, которого отпустили из-за «нехватки улик»? О Боже! — Хавок слепил наигранную гримасу удивления, издеваясь над Изао, — Или мне лучше сказать «нашли ему замену»? Тогда даже проводили внутреннее расследование и вышибли ни в чем неповинного офицера. Общественность, удовлетворенная результатом, засунула язык в жопу и все довольны. Но вот неожиданность, девушки опять умирают. Ты ведь поэтому ко мне пришел. Я не стану тебе помогать. Ты сам его отпустил, вот теперь и расхлебывай кашу, которую заварил, — рокер бросил косой взгляд на Изао, а тот лишь опустил глаза.       Хару молчал, сейчас он молчал от того, что у него голова шла кругом от всей этой информации. Он не знал эту сторону тех событий, в которых был замешан Изао. То, что он услышал ему не понравилось. Кому верить? Другу, которого он знает много лет или какому-то фрику, которого он вообще не знает? Рациональная часть мозга призывала не торопиться с выводами, однако он не мог предать друга и не встать на его сторону. Таким он был человеком.       — Подожди Хавок, дай все объяснить… — теперь у Изао был виноватый вид.       — Знаешь, мне вот интересно, если все вот это вдруг всплывет, что с тобой потом будет? Наверное ничего хорошего, — с улыбкой сказал Мейсон, — тебе вместо того, чтобы просить у меня помощи, лучше подумать как заставить меня молчать. Я ведь один из тех немногих, кто в курсе всех подробностей того пикантного дела. А может правда всё рассказать? И грехи свои заодно искуплю. Будет у меня воскресенье свободное, — вокалист продолжал издеваться над Изао, а тот скрепя зубами терпел, он был готов стерпеть все, пока Мейсон не заходил слишком далеко. Хару не должен узнать лишнего.       Блондин же чувствовал себя оскорбленным, будто не Изао, а его самого только что унизили, и реакция не заставила себя ждать.       — Какое у тебя есть право наговаривать на него? Ты себя видел?! — резко вступил Хару.       — А ты кто такой? Я думал ты его девчонка на подхвате, а ты еще и разговариваешь, — Мейсон перевёл свой взгляд на Хару, когда их взгляды встретились, внутри блондина что-то умерло, глаза Хавок пугали, — слушай белобрысый, тебя это не касается, лучше вали отсюда.       — Еще как касается, ты поливаешь грязью моего друга, и я что, должен просто молча смотреть на это? Кто ты такой, чтобы так говорить об офицере полиции? Я знаю таких как ты, вы отбросы, наркоманы и преступники. С таким разговор может быть только один, в допросной комнате.       Мейсон резко приблизился к Хару заглядывая ему в глаза. Молодой парень теперь вблизи видел его глаза, и глубоко внутри восхищался их красотой, они были идеальные, чистого цвета, как искусственные, почти пустые, и от этого в то же время боялся его взгляда. Хару поражался от того, что всё, что так или иначе было связано с рокером, вызывало в нём противоречивые чувства. Но сейчас он усилием воли фокусировался только на одном, на ненависти. Он хотел его ненавидеть, и считал это правильным, так как такой человек никак не мог вписаться в его рамки нормального и приемлемого.       — А чем я хуже тебя? Тем, что я в платье, что на мне есть татуировки, тем что у меня длинные волосы? Чем я от тебя отличаюсь?       — Всем. Ты просто долбоёб в платье, который живет как отброс.       Услышав это Мейсон широко улыбнулся.       — Ты и ругаться умеешь. Какая прелесть. У тебя от таких грязных словечек нимб над головой не пошатнулся, ангелочек? Открою тебе большой секрет. Ты со своими чистыми идеалами на деле куда грязнее меня. Ты ведь знаешь, о чем я. Секреты есть у всех. А твой друг драгоценный вообще далеко не святой. Жди от него ножа в спину, своя шкура ему дороже, чем твоя, — Изао хватает брюнета за плечо, прося остановиться, но тот лишь смахнул его руку и продолжил говорить.       Мейсон не стеснялся в выражениях, и совсем не переживал о чувствах Изао, он даже намеренно хотел показать всю грязь его другу. Продемонстрировать все его «грязное белье».       — Ты думаешь, почему я отказываюсь? Потому что мне плевать на всех этих жертв? Да мне плевать, я этого никогда не скрывал. Я никогда себя святошей не выставлял. Но друзьям я всегда помогал. И ему в свое время помог, а он меня в благодарность подставил. Все мои труды, все доказательства, что я старательно ему собирал, все пошло прахом. Он развалил всё дело и получил за это неплохую сумму, сколько там нулей было?..       Изао не дает ему договорить и резким рывком отталкивает Хавок, тот ухватившись рукой за барную стойку удерживает равновесие и лишь улыбается.       Хару стоит в ступоре, у него внутри все застыло. Он в смятении, но отказывается принять слова Хавок. Хотя фраза, которую он слышал ранее от Изао, сейчас снова закружилась у него в мыслях: «Я ведь правда…».       «…виноват» — Хару сам закончил фразу у себя в мыслях.       «Но он не такой. Изао не такой, и никогда таким не был. Какой из меня друг, если я так легко ведусь на ложь. Я должен верить Изао, он мне никогда не врал!»       — Ты псих! Ты пытаешься меня запутать!       — Нет, я оказываю тебе ту милость, которую ты никогда не получал от Изао. Говорю тебе правду.       — Ты мне врешь! Врешь чтобы насолить Изао, чтобы отомстить ему.       — Конечно я вру, а все идиоты с твоего отдела правы. Как же хорошо, что наша доблестная полиция так сильно переживает об общественном мнении. Главное чтобы люди дохли по-тихому. Правда?.. Разговор ни о чем, пустая трата времени.       Хару пребывая в шоке не смог найти слов, что ему ответить. Мейсон оказался совсем не таким, каким он его себе представлял. Во что верить, а во что нет? Что из всего этого правда, а что ложь — он не мог понять. Но Изао не мог врать. Не мог…       — Пойдем, выйдем, — Изао махнул головой в сторону выхода, и Мейсон согласился, потому что понимал, пока тот не выговорится они не смогут разойтись, а при этом парнишке он очень аккуратен в выборе слов.       Двое вышли на улицу. Погода была не самой приятной, моросил легкий дождь. Первый вышел Изао, следом за ним шел Мейсон.       — Зачем ты устроил этот концерт?       — Могу задать тебе тот же вопрос. В наш последний разговор мы вроде во всем разобрались и договорились при встрече притворяться незнакомцами. Разве нет? Зачем ты его сюда привел?       — Он ведет это дело.       — Мне что, от счастья прыгать? Чего ты добиваешься?       — Я хочу, чтобы все закончилось.       — Ты ведь понимаешь, что все давно могло закончится.       После этих слов Изао не смог сохранять хладнокровие.       — Да! Я сожалею, что так поступил. Мне правда жаль! — он вскинул руками, на лице отразилось, то что он так долго прятал. Но был ли он искренен в этот момент? Во всяком случае Хавок ему не верил. Теперь нет.       — Я тебя умоляю, — с жестоким равнодушием произнес рокер.       — Помоги мне, Рей. Помоги исправить мою ошибку. Прошу…       Услышав свое имя, рокер злобно посмотрел на него.       — Не называй меня так! Я уже сказал, что не помогу. Прости, я не могу.       — Ты издеваешься? Кто ты? Я тебя не узнаю. Ты делаешь вид, что ты принципиален, но таким ты был. У тебя были четкие принципы, которыми ты продолжаешь пренебрегать всё больше и больше. Где тот Рей, которого я знал в школе? Того Рея, который помогал людям в беде. Где он? — он начал повышать голос, совсем теряет над собой контроль, а собеседник выглядел совсем безучастным.       — Ну что ты молчишь? — воззвал Изао.       — Если ты обожжёшься об пламя, будешь ли ты снова пытаться его коснуться?       Эти слова остудили пыл Изао. Возможно он только сейчас начал осознавать, насколько большую ошибку он совершил. Его взгляд скользнул по шраму Хавок, от которого он сразу отвел взгляд, чувствуя укол вины. Изао отчаянно искал правильные слова, но именно сейчас найти их никак не мог.       — Вот и ответ, — подытожил парень, его губ коснулась горькая улыбка, он бережно коснулся плеча Изао, но с жестокостью в глазах посмотрел на него, — Он тебе доверяет. Смотри, чтобы с ним не случилось того же, что и со мной. Я ухожу.       Хавок торопливо шел дальше по проулку, почти убегая. Он хорошо видел этот его взгляд, который ранит сильнее любых слов. Мейсон душой ощущал горечь, почти до слез. Скрывшись из его поля зрения он замедляет шаг, а затем и вовсе останавливается возле витрины закрывшегося магазина. Старая рана снова закровоточила, она не заживала ни на миг. Был в его жизни период, когда он начал исцеляться, но его панацея ушла. И рана снова стала покрываться гноем и червями, которые причиняли боль. Бегство могло помочь, но это лишь временная мера, самовнушение. Хавок немного нерешительно поворачивает голову и смотрит на своё тусклое отражение в стекле. Красный свет от неоновой вывески падал на его лицо, освещая шрам на левой руке. Он подходит ближе, всматриваясь в свои глаза, лицо его ничего не выражало, не показывало то, что было в душе. Одним движением рук приглаживает волосы назад. Руками влажными от дождя, он размазывает грим на лице, затем на глазах и наконец губах, делает это неспешно, открывая взору свое уродливое лицо. Маска снята, теперь он беззащитен, видя шрам, который начинался на левой стороне лица и заканчивался на руке. Но он все также безэмоционален, ни слёз, ни эмоций. Это пустота. В действительности свою маску он потерял ещё тогда, когда услышал свое имя из уст Изао. Из этих проклятых уст.