Другой Бог

02       Существует разрыв между образом, который люди видят в человеке, и что этот человек видит сам в себе, и тем, чем он является на самом деле. Три различные сущности, которые имеют отношение к одному человеку. Всегда ли все три различаются? Всегда ли тот, кто выглядит отталкивающе, такой и есть? Или внешность лишь оболочка, с которой не всегда нужно считаться? Никто не задается таким вопросом, вооружившись стереотипами, они руководствуются лишь тем, что видят их глаза. В этом есть вина нашего существа, что природой заложена в человека. Но нельзя всё списывать только на то, что мы просто такие, какими нас создал Бог, со всеми недостатками и достоинствами. По сути, тут больше вина социума, дети рождаются без предрассудков, которые уже позже вкладываются в него родителями в процессе воспитания. А значит природа и Бог тут ни причем. Мы сами создаем этот мир — отвратительный и жестокий. Своими руками делаем его таким омерзительным, привнося в него гнилое семя.       Идея преподносится в массы различными путями, даже если она неправильная и идет вразрез с обществом, она всегда находит своих сторонников. Эту мысль высказывал через свои песни Хавок. Были и несогласные, в мире, в котором он жил, всякое несогласие всегда выливалось в насилие, потому что так проще было доказать свою правоту, так было раньше, так есть сейчас, и так будет всегда. Кто сильнее, тот и прав.       Он был с этим согласен.       Задолго до того, как всё превратилось в кошмар.       Маленькая комната с затхлым воздухом, переполненная старой мебелью, которую ребята натаскали с различных свалок. В этой комнате курили все, и дыму некуда было выходить, окна были закрыты. Каждый маялся бездельем, ждали, пока все соберутся, чтобы немного порепетировать.       — Текст совсем не идет, — с досадой протянула Альма, сидя в кресле.       — Где застряла? — устало спросил Хавок, расположившись на диване с гитарой.       — "Притворное общество видит лишь стереотипы…" — зачитала она с листка.       Хавок задумчиво перебрал несколько струн. А Альма затянувшись сигаретой, подошла к нему и поднесла к его губам наполовину выкуренную сигарету. Он тоже затянулся.       — "Я выгляжу омерзительно, но я не такой каким вы меня видите. Вы слепы. Всматриваясь лишь в оболочку, не замечаете того, что внутри…" — произнес Хавок, продолжая перебирать струны.       — Отлично, под это ещё какой-нибудь классный меланхоличный, но тяжелый риф, и зазвучит как хит, — с улыбкой произнесла Альма.       Хавок как по заказу наиграл ей мелодию.       — Да. Вот так, — она удовлетворенно качала головой, — запиши мелодию, звучит отпад.       Хавок взял со столика возле дивана тетрадь и неаккуратным подчерком накидал туда ноты, чтобы не забыть мелодию, которая понравилась ей.       — После прошлого концерта ребята дали мне одну штуку. Сказали, что это просто улёт, — Хавок вопросительно на неё посмотрел, и, будто отвечая на его немой вопрос, она достает из заднего кармана небольшой прозрачный пакетик с белым порошком, — смотри.       — Наркотики? Ты серьезно? — Хавок искренне не понимал, зачем она вообще это взяла.       — А что такого? Они лёгкие и привыкания не вызывают. Так, побаловаться немного. Тем более ты сам говорил, что твои таблетки тебе уже не помогают, и ты плохо спишь.       Хавок сел на диван, а гитару отставил в сторону. Альма села рядом с ним.       — Но мы не наркоманы. Нам это не нужно, — Хавок старался воззвать к голосу её разума. Он смотрел в её серые глаза.       — Почему ты вечно против меня? Если бы это не было безопасно, я бы никогда не предложила тебе. Нюхнем немножко, кайфанем и всё. Нашим не скажем. Будет наш маленький секрет.       Хавок покачал головой, он потер рукой лоб, испытывая некоторую досаду и неуверенность.       — Давай, совсем чуть-чуть, — она отсыпала небольшую горсть порошка себе на руку, в ямку между указательным и большим пальцем и протянула её Хавок, как приглашение. Он вдохнул порошок с её руки, и следом она сделала тоже самое.       Они оба откинулись на спинку дивана, тело на секунду обмякло. Блокнот, что лежал у неё на коленях с грохотом упал на пол. Но они этого не услышали, на короткое мгновение в глазах поплыло, а слух притупился.       «Как же хорошо… как после секса» — Хавок услышал голос Альмы, но как-то отдаленно, что не сразу понял, что это были её мысли. Он постарался взять себя в руки, наклонился вперед и оперся локтями о колени, закрыв лицо руками. Он стал слышать множество неразборчивых голосов, какие-то были ближе, какие-то дальше, но их было слишком много, чтобы хоть слово разобрать. В комнате как будто стало жарче.       — Давай займемся сексом, — Альма вызывающе посмотрела на него, она облизнула губы и не дожидаясь ответа, стала жадно его целовать. А он был не против. Отвлекали только голоса, от которых голова шла кругом. Он лёг головой на ручку дивана и взаимностью отвечал на её горячий поцелуй. Наваждение от наркотиков приобретало вменяемые очертания, однако страсть не проходила. Музыка ранее незнакомая ему заиграла в его голове с несвязанными между собой словами, которые звучали голосом Альмы.       Поцелуй на секунду прервался, она скинула с себя майку. Хавок посмотрел в её серые глаза, в её прекрасное лицо, на её совершенное тело. Он положил руки ей на талию. Она тяжело дышала, помада на губах размазалась. Но она была прекрасна, почти божество, особенно теперь, когда она наконец ответила на его чувства. Он притянул её руками к себе, и они продолжили с ещё большей страстью целоваться.       — Опа, мы вам не помешали? — прозвучал голос басиста, от чего они оба встрепенулись и вскочили со своих мест.       — Черт! — вскрикнула Альма, подбирая с пола свою майку, — мы это…       — Музыку пишем, — помог закончить Хавок, который снова переместился в сидячее положение.       Хавок шумно выдохнув, рукой убрал волосы назад.       — Зачётная у вас музыка, — с усмешкой сказал барабанщик.       В это время Альма незаметно для ребят спрятала пакетик с веществом в задний карман брюк, надеясь сохранить этот секрет.       С этого момента отношения Хавок и Альмы изменились, но все ещё не обрели определенного статуса, как хотелось бы ему.       Через несколько дней, но все еще задолго до того, как всё превратилось в кошмар.       Хавок и Альма стояли наедине в гримёрке.       — Держи, — отсыпав себе горсть белого порошка, она передала ему свой кулон. Взяв его в руку он сделал тоже самое. После чего они одновременно занюхали вещество. Это стало своего рода их ритуалом.       Порция в этот раз была значительно больше. Таких ярких эмоций, как в первый раз, порошок уже не давал, поэтому дозу они каждый раз увеличивали в погоне за необыкновенными ощущениями.       — Отлично, идём.       Они пошли к выходу на сцену, где их уже ждали басист и барабанщик.        — Обалдеть, сколько народу! — выглядывая из-за кулис, присвистнул барабанщик, — за этот концерт мы получим неплохой гонорар!       Хавок, смеясь, похлопал его по плечу.        — Хватить слюни пускать, тормоз, — затем гитарист слегка подтолкнул его, чтоб он не тупил от удивления.       Они втроем, гитара, бас и барабаны, выходят на сцену, в этот момент загораются софиты. Они шли размеренно, цепи на украшениях содрогались от каждого шага, издавая приятный металлический лязг. Фанаты с трепетом в душе и восхищением в глазах наблюдали за каждым нашим движением. Встав на свои места, они зарядили разминочный, но тяжелый проигрыш. Под это звучание на сцене появилась Альма, как и всегда, она шла с гордо поднятой головой, зал заполнили восторженные крики.       Этот концерт был самым большим и самым безумным на их памяти. Альма и Хавок потеряли всякие границы, они были не в состоянии увидеть их своим затуманенным взором. Каждое последующее их действие было аморальнее предыдущего. Не чувствуя боли и страха, границы совсем размылись. А тяжелая музыка лишь подогревала их больной азарт. Они резали друг друга, омывали друг друга своей кровью. Чем больше наркотик впивался им в мозг, как болезнь отравляя его, тем ужаснее они поступали. Их мишенями становились все: остальные члены группы, персонал, в который они кидались открытыми бутылками с водой. Они сами порождали этот хаос, позволяя ему разрастаться, но музыку всё еще исполняли. Под конец Альма скинула с себя всю одежду, оставаясь в одном лишь сексуальном черном белье, понимая, что каждый мужчина в этом зале дрочит на ее стройное тело. Она этим упивалась. А перед тем, как уйти со сцены, они разгромили всё, что на ней было. Альму и Хавок практически увели со сцены насильно, поскольку их безумие только достигло своего апогея. Этот их концерт не был самым безумным, он был знаменателен тем, что был первым таким. Но это был не конец кошмара, а только его начало.       После завершения кошмара.        Пустота. Самое отвратительное чувство, которое может испытывать человек. Когда ничего не мило, ничего не радует. Все серое, даже там, где пестрят краски. Мир ими переполнен, но способность видеть их утрачивается. Все кажется безжизненным, чужим. Дни идут неспешно, жизнь плывет, и мы в ней, поддавшись течению, просто отыгрываем свои роли. День за днем одно и тоже. Ничего не меняется, все такое же серое и бессмысленное. Плывем по течению, даже не надеясь, что все может измениться.        Хару шел по краю моста дамбы, но в нем не было страха, отчасти из-за того, что сейчас он постоянно ходит по краю. Балансируя между жизнью и пропастью. Между позором и смертью. Где-то в душе он видел в падении спасение от проблем и бегство от принятия решений. Но у него есть якорь, который прочно его держал, и не давал сойти с ума. Мост был полуразрушен временем, в целом, как и общество, что окружало его. Конец, который ожидал такое общество, ярко олицетворял разрушенный город за мостом. Перила местами обвалились, каменная плитка потрескалась. Однако алые листья клена, которые пришли со стороны леса, изгои, гонимые ветром, как притворная роскошь, придавали некую красоту этой разрухе. Хару сделал шаг от края, но продолжил идти по этому длинному мосту. Шаг за шагом он обретал душевное спокойствие, таким образом отстранялся от себя самого. Шум воды успокаивал его мысли. Заглушал сомнения. Заставлял заткнуться внутренний голос. Он колебался в каждом своем решении. Парень не знал, стоит ли ему снова встретиться с музыкантом. Или он должен сторонится «того» мира.        Мыслями он снова позволил себе погрузится в события вчерашнего дня.        «Выбежав через некоторое время на улицу, он надеялся застать Мейсона и задать ему больше вопросов, однако всё, что его ждало на улице, неприятный холодный дождь и стоящий в одиночестве и молчании Изао. Он не двигался, как каменная статуя, позволяя дождю намочить его одежду до нитки, смывая с него липкий стыд, который покрывал его с ног до головы. Хару осторожно подошел к нему. Тот заметил его, но оставался неподвижным, лишь бросил на него короткий взгляд, и ничего не говорил. Он попросту не знал, что ему делать.        Молодой детектив решил заговорить первым, озвучить те вопросы, которые ему не давали покоя, или хотя бы их часть. Ему нужны были хоть какие-нибудь ответы.        — Как он узнал?        — Ты о чём? — Изао непонимающе взглянул на собеседника.        — Про седьмую жертву. Как он узнал… СМИ максимально всё замяли, чтобы не было шумихи. Никто об этом не знает, а он знает.        — Какая теперь разница?.. Какая разница… — тихо проговорил учитель, после чего он развернулся и ушел, не попрощавшись.        Хару его не остановил, не хватило смелости, он стоял и смотрел на отдаляющуюся фигуру его друга, которая растворилась в темноте безлюдного переулка, и вскоре его шаги утихли, будто он исчез из этого мира.»        «Что происходит на душе у Изао?» Этот вопрос он не раз себе задавал. Но ответ к нему не приходил, сколько бы он не думал. Впервые он не мог понять его. Это сбивало с толку. Внутренний голос, всё настойчивее говорил, что маргинал говорил правду, но Хару отказывался его слушать. Это не могло быть правдой. Его глаза все еще были закрыты.        Перед Хару стоял непростой выбор. Поступить правильно или спасти друга. Эта мысль словно паразит поселилась у него в голове. Он не хотел предавать его, совсем не хотел. Но и пойти на такое не мог. Потому что не мог переступить через себя, наступить на собственное горло. Хотя ему всего-то надо держаться в стороне, ничего не делать, позволить течению нести его, не сопротивляться. Даже если бы по итогу это стоило бы ему чужих жизней. Зато он не разрушит жизнь близкого человека. И даже так, этот выбор для него слишком трудный, чтобы он смог его сделать самостоятельно. Нерешительность, порожденная страхом ошибиться, парализовывала его. Хару был необходим толчок, ему нужен тот, кто примет это решение за него.       Хару, как настоящий детектив, решил поспрашивать о Мейсоне в разных слоях общества.       — Мейсон? Кто такой Мейсон? — озадачено почесал голову коллега Хару, непроходимый тупица по мнению последнего.       — С Изао работал, нарик, — кто-то с дальнего края офиса подсказал, кто это был, Хару не обратил внимания, ему было плевать.       — Ну так что, знаешь о нём?       — То же, что и все, тебе любой скажет, что он ненормальный. Гасится наркотой до полусмерти. Изао работал с ним, но ничего кроме проблем он ему не дал. Это ведь Мейсон развалил то дело с изнасилованиями. Изао отличный детектив, и чтобы его карьеру не загубить из-за какого-то отброса, начальнику пришлось выкручиваться. Честно —аморальный тип, вообще не понимаю, как Изао мог с ним дружбу водить. И группа эта его, сборище неадекватов. Приходил кучерявый пол офиса разнес. Одним словом, тюрьма по ним всем, особенно по этому Мейсону, рыдает горькими слезами. То, что они до сих пор на свободе, заслуга исключительно Изао.       Затем Хару посетил бар.       — Мейсон? Классный парень и очень талантливый музыкант. Я его фанатка. Жаль только, что с его группой случилось такое несчастье…       — Затнись, да он их сам завалил, — вмешался незнакомый рядом сидевший парень.       — Можешь поподробнее рассказать? — Хару обратился к новому собеседнику.       — Просто так странно, что такой мощный голос прятался за гитарой. Ходят разговоры, что он прикончил свою группу, чтобы стать лидером. Он всегда был в тени Альмы. Её голос — это нечто.       — Альма?       — Альма Даррен. Были еще разговоры, что она и Хавок спали. Хотя она спала со всеми, кто предлагал. Под кайфом и не на такое пойдешь.       — Заткнись, уебище, сплетничаешь, как баба, — вмешалась фанатка Мейсона, которой на вид едва 18 было.       — Это не сплетни, это факты.       — Какие факты, чучело? Насобирал невнятный треп и разносишь его. Не рот, а помойка, — возразила девушка.       На вид она была миниатюрная, хрупкая, но характер с огоньком.       От их речи у Хару уши резало.       — Мейсон и при старой группе пел, если ты не в курсе. Только настоящие фанаты знают это, — она произнесла это крайне высокомерно, можно сказать, последние слова она выплюнула ему в лицо.       — Только вот не все с тобой согласны. Сейчас его концерты через один, заканчиваются драками, потому что все со мной того же мнения.       — Кто все? Такие же долбоебы, как и ты? — фанатка стояла на своем, затем она обратилась к Хару, — ты пойми музыкальный бизнес всегда полон сплетен. А для рок-музыканта неважно, какая у него за спиной слава, в обоих случаях это равняется известности. После того, как члены его группы погибли, он перед тем как вступить в «Nightmares», недолго состоял в группе «Skulls». Но из-за внутренних разногласий ушел из неё. Так они и по сей день постоянно устраивают всякие подлянки ему. Например, драки на концертах.       — Зачем они это делают?       — Из-за зависти, я думаю. Они-то такого успеха не достигли. На фоне «Nightmares», «Skulls» выглядят как детский ансамбль.       — Ну да, конечно, — тихо с недовольством проговорил парень, сидевший рядом.       — А хули ты выпендриваешься? Сам же ни одного концерта Мейсона не пропускаешь.       Хару решил поспрашивать еще кого-нибудь. Он осмотрел помещение и увидел крупного парня, который стоял в стороне и курил.       — Мейсон? Ты что коп?       — Нет, просто узнать о нём хотел побольше.       Лохматый рокер затянулся тонкой сигаретой и с задумчивым видом постоял с секунду, а затем заговорил.       — Мейсон отличный парень, и все слухи о нем полная чушь! Ты ведь это хотел узнать.       — Да, о нем тут всякое говорят, хоть книгу пиши. Так что, это все неправда.       — Не все, но то что говорят, это раздутые бредни. Здесь никто не идеален, каждый может похвастаться впечатляющим списком приводов в полицию. И в этом нет ничего такого. А Мэйсон группу свою не убивал, это был несчастный случай. В тот день много людей погибло, в том числе и мой друг. На его месте мог оказаться любой, ему просто повезло… — рокер запнулся, — или вернее сказать не повезло.       — Что ты имеешь в виду?       — После того дня на него столько грязи вылилось, что он и сам наверно был бы рад умереть с товарищами. Все только и ждут, когда же на его голову случайно свалится кирпич. Поверь мне, товарищей у него осталось мало, врагов куда больше.       — А себя ты к кому отнесешь?       — Ни к кому, я нейтралитет.       Детектив вышел на улицу и вдохнул полной грудью свежего вечернего воздуха. Хару понимал, что всё, что он сегодня услышал, нельзя принимать за чистую монету. Но ясно было одно, Мейсон через многое прошел. Его жизни точно нельзя было позавидовать.       Но несмотря ни на что, он живет свободно и делает, что хочет.       Испытывая чувство горечи Хару закусывает губу и уходит. Уходя по проулку, он позади услышал знакомый звук открываемой двери. Хару сразу обернулся. Металлическая дверь была открыта, в помещение бара заходил силуэт. Он увидел, что это был Мейсон. Тот выглядел уставшим и чем-то расстроенным. Будто весь его мир рухнул. Будь они друзьями он бы окликнул его и спросил, что случилось. Но вместо этого, увидев его, Хару быстро развернулся и направился подальше от этого места.

* * *

      Хавок сидел в кресле перед зеркалом. Накрасив губы, он посмотрел в свое отражение, оценивая результат. Но взгляд его был пустым, несосредоточенным.       Мэйт выходя из гримерки окликнул вокалиста.       — Долго не засиживайся, у нас скоро выход, — выглядывая из-за двери сказал гитарист.       — Да. Я почти закончил, — немного холодно ответил Хавок.       Удовлетворенный ответом, Мэйт бодро ушел. Теперь он остался в комнате один. Отставив помаду в сторону, он снова посмотрел на свое отражение, будто искал там одобрения того, что он собирался сделать. Но зеркало лишь отражало действительность. Его безрадостное лицо. Ему не нравилось то, что он видел, поэтому он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и неискренней. От волнения сердце бешено колотилось. Он не был уверен в своем решении, но все равно создал с Изао связь. Тем вечером в порыве гнева он желал ему смерти. И всё ещё желает.       «Есть ли у меня право играть в Бога?» — мысленно он задал себе вопрос.       В ответ лишь молчание. Почувствовав свою нерешительность, он быстро нашел от этого лекарство. Он вспомнил чему его учила Альма. «Никогда не сомневаться». «Никогда не сожалеть». Теперь его взгляд стал жестче.       «Я не должен сомневаться. Я принял решение!» — сказал он сам себе, будто приказал перестать бояться.       Затем он закрывает глаза и, следуя лишь ему видимой нитью, идет к сознанию Изао.        Хару не понимал, чего в действительности стоила его учителю та встреча. Не только рана Хавок закровоточила, не только его та встреча ранила. Хотя боль у них была разная, её первопричина была одинакова. Один подавлял жгучую ненависть, что сжигала его горло и сердце, она обжигала как пламя, поскольку он знал то, чего никогда не должен был узнать, другой же тонул в сожалениях, но совесть его молчала, и от этого было больнее. От осознания того, что он действительно плохой человек, ужасный. Он видел, как сильно изменился Хавок, как сильно тот был озлоблен на свою судьбу, как он стал своей полной противоположностью. Боль причиняло понимание того, что он причина таких перемен. Хару не мог этого понять.        Дверь квартиры лишь создавала видимость безопасности, она была не заперта, но все равно казалась чем-то неприступным. Изао сидел на диване в своей квартире, держа в руке бокал с крепким напитком. Стойкий запах спирта пропитал воздух в комнате. Он был совсем один. Сидел, уставившись в одну точку. Размышлял о своем прошлом и будущем. Ради чего он делал столько ужасных вещей? Он делал все чтобы не остаться одному. Но вот ирония, сейчас он совсем один. Ему некому рассказать о своих тревогах, для него нет плеча, на котором он бы нашел утешение. Бокал в руке неподвижен. От алкоголя его уже тошнило, слишком неприятным он ему казался на вкус. Слишком жгучим. Он так глубоко погружен в свои мысли, что даже не заметил, как его некогда друг зашел в квартиру.        Он остановился у входа, ничего не говоря. Тусклый свет уличных фонарей скудно освещал комнату, но достаточно. Его глаза пылали холодом, мерцали синевой в полумраке.        Изао устало поднял взгляд на гостя, на высокую худощавую фигуру.       — Ты пришел.       — Да. Пришел рассказать правду и попрощаться.       — Ты ведь злишься на меня?       — Уже нет. Я тебя простил за всё… и за это… — некогда друг стягивает перчатку с левой руки и поднимает её так, чтобы Изао отчетливо всё увидел, все её изъяны.       — Так ты знал? — Изао в изумлении вытаращил глаза, — все это время…. — у него ком подступил к горлу, он закрыл рот рукой в ужасе. «Он все знал» — повторял он у себя в голове не в силах справиться с эмоциями, рукой он сильнее сжал бокал, надеясь, что тот разлетится на осколки и ранит его, даст ему то, что он заслужил.       — Как ты узнал? Как это возможно?       — Ты знаешь как. Я не попугай, повторять не буду.       — Так ты говорил правду… Какой же я дурак! Я все потерял! Семью, друзей… тебя. Даже хуже, тебя я уничтожил… Черт! Ты простишь меня? Прости меня! — его голос в истерике срывался на отчаянный крик, а тело начала бить дрожь.       — Скажи мне, почему ты так поступил? Мы ведь были друзьями, — Хавок холодно смотрел на него.       — Почему… Я просто спасал свою шкуру. Те ребята нацелились на меня, и я им сказал, что это ты их сдал. Тогда они отстали от меня, но я не думал, не предполагал, что они так жестоко с тобой поступят, — все слова Изао звучали для Хавок, как жалкое оправдание.       — Но ты ведь тогда улыбался, ты был рад, что не оказался на моем месте. А я ведь даже не понимал, чем я такое заслужил.       — Я просто хотел быть похожим на тебя, помогать людям в беде, как ты всегда делал. Да, это я сдал их учителям, но я испугался и не смог им признаться, — с грустью ответил Изао, — я до сих пор слышу, как ты кричал от боли, хотел бы я все исправить, чтобы ничего этого не было, — тише добавил он.        Хавок шумно выдыхает.       — Что сделано, то сделано. Слезами ничего не исправить. Нужно двигаться дальше. Ты это можешь? Сможешь начать с начала?       — Мне уже некуда двигаться, не к чему стремиться. Но Хару не такой, он как ты, когда мы были еще школьниками. Чистыми, невинными, как дети. Помоги ему исправить мои ошибки, — он говорил это с безмерной усталостью.       — А что будешь делать ты?       — Пожму плоды своих трудов, — с горестной улыбкой произнес Изао.       Решение принято, но связь ещё сохранялась. В сознании Хавок фрагментами мелькали чувства и мысли Изао, которые он никак не мог удержать. Он потерял контроль. Звуки бешенного рока доносились из коридора, ударные отбивали агрессивный ритм. Кровь вокалиста закипала в жилах. Хавок с силой ударил кулаками по столу, различные склянки и пузырьки, что стояли на столе, от удара подпрыгнули и свалились на бок. Он не знал, как это остановить. Будто глаза Изао, стали его глазами.       «Я должен ответить за все, что сделал» — его последние мысли заполнили голову Хавок. Будто он своими руками завязал узел на проводе от удлинителя. Сам зафиксировал шнур на креплении люстры. Хавок ударил себя руками по вискам, на секунду возвращаясь в реальность, он взглянул на свои руки, будто на чужие.       «Что за хрень происходит?» — спросил он сам себя.       Хавок чувствовал тяжесть ног, когда тот вставал на стул, будто это были его собственные ноги. Изао медленно накидывает петлю на шею и кожей чувствует холод от провода. Остался всего шаг. Последнее мгновение жизни.       «Я не всегда был таким плохим, просто свернул не на ту дорожку».       Слышится легкий смешок, после чего шаг сделан. Петля затягивается под весом, провод сдавливает горло, не позволяя сделать вдох. От недостатка воздуха голова шла кругом, а зрение постепенно сужалось, это было мучительно больно. Ещё какое-то мгновение тело дергается в агонии, цепляясь за жизнь. Но в итоге она угасает.       Разделив эту боль с Изао, Хавок вскакивает с кресла, но его ноги подкашиваются, и он падает. Руками он цепляется за стол и неосторожно смахивает флакончики, что находились на нём, от чего те с грохотом падают на пол.       Связь разорвана. Изао мертв. Боль и страдания Изао разрывали голову Хавок.       «Я убил его».       «Я убил его… как всех тех людей… но в этот раз это был мой выбор. Только мой. И чем я лучше Изао?»       Он с усилием поднялся на ноги и, через боль, шаг за шагом, направился на сцену.        Гитарные рифы звучали обрывисто и жестоко. Восторженные крики публики лились в уши музыкантам. Хавок был не в себе. Он стоял опустив голову, тяжело дыша, обеими руками держась за микрофон. Старался собраться, привести голову в порядок. Но эти фальшивые воспоминания продолжали мелькать в сознании, а закрыв глаза они не исчезали, а становились только четче, полностью стирая реальность. Члены группы начинают переглядываться между собой. Будто задавая немой вопрос: «С ним все в порядке?». Затянувшийся проигрыш продолжал играть. Опираясь на звук, Хавок крепко стиснув зубы, открывает глаза, цепляясь за свой гнев, не желая быть слабым. В его груди разгорается огонь. Попытка борьбы. Обнаженный торс и лицо покрывает холодная испарина. Вокалист поднимает голову, надевая маску жесткого агрессора, и резко вступает, начинает петь. Голос звучит почти как обычно, для фанатов, но его товарищи всЁ ещЁ с беспокойством за ним наблюдали, так как слышали, что что-то не так, как тяжело ему дается пение. Хавок держался за стойку, боясь упустить единственную опору. В мыслях он запутался. Рокер впервые осознано переступил черту. Он злился на себя, что снова так легко поддался эмоциям. С каждым словом текста песни, эта ярость становилась всё явнее. Ему хотелось всё крушить и ломать. Его охватывала слепая злость. В голове мутнело. В перерыве перед втором куплетом, он снова опускает голову давая себе передохнуть, дыхание становилось всё тяжелее, будто он дышал булыжниками. Капли пота падали с лица, твердый пол чувствовался тонким льдом, подвижным и хрупким. Он сильнее сжал стойку, чувствуя медленно накатывающую слабость в теле, и продолжил петь. Фанаты ликовали, они чуть ли с ума не сходили от мощной энергетики группы. Его голос звучал хорошо, даже эмоциональнее, чем обычно, злее. От моментов, где он кричал, у гитариста, что был рядом, мурашки бежали по спине и дух перехватывало. Он даже забывал дышать. Преданная публика также замерла, но всего на мгновение, слушая его голос, как под гипнозом парни и девушки стояли, раскрыв рты, поглощая нефильтрованную агрессию и боль от одиночества. А затем они снова начали сумасшедше двигаться, как заведенные сломанные куклы. Но гитарист Мэйт, понаблюдав за ним ещё секунду, подал сотрудникам бара сигнал, что эта песня последняя. Мэйт понял, что он едва держится. Они исполнили с десяток песен и не успели только две, поэтому тот посчитал, что шоу всё равно удалось, нужно только уйти красиво. Песня длиной в четыре с небольшим минуты, показалась Хавок чуть ли не вечностью в агонии. Музыка стихла, песня закончилась. Вокалист, закрыв глаза, хватал воздух ртом, держась за стойку, как за спасательный круг, он был вымотан и физически, и морально. Сил не оставалось, они уходили, как песок сквозь пальцы. Так быстро, что не удержать. Отставив гитару в сторону, Мэйт спешно подошел к микрофону Хавок.       — На сегодня всё. Всем спасибо, хорошего вечера, — сказал музыкант, после чего подхватив лидера под руку, повел его со сцены. Тяжелые ботинки на ногах, сейчас казались ему вообще неподъемными. Сделав два шага, он спотыкается, но Мэйт подхватывает его за тело, и закидывает его руку себе за шею, чтобы тот смог держаться. Увидев это, толпа с ужасом охнула, и затихла с трепетом наблюдая за происходящим, в зале наступила гробовая тишина, такая, что даже можно услышать собственное сердцебиение. Остальные члены группы остались, чтобы на некоторое время успокоить и развлечь толпу, басист взял гитару коллеги по цеху и под ударные стал играть музыку, что есть называется тянуть время для другой группы.       — Ты как? — тихо спросил он у того.       — Дерьмово.       — У тебя приступ? — уточнил Мэйт, чтобы сразу наперед спланировать свои действия.       — Вроде нет, дышать могу… — надрывисто произнес Хавок.       Мэйт и Хавок скрылись за кулисами, гитарист хотел отвести его в гримерку, чтобы там он смог передохнуть. Он очень за него боялся, он хорошо помнил то время, когда тот пропал почти на полгода. Его не было так долго, что многие начали думать, что он просто сдох в какой-нибудь подворотне. Именно этого Мэйт боялся больше всего.        «Похоже такие нагрузки для него пока что чересчур», — мысленно подытожил кудрявый парень.       За ними наблюдал лохматый рокер, который в душе чувствовал возмущение, но больше зависть. Им на выступление дали куда больше времени, чем его группе, а они берут и просто самовольно прерывают выступление. Это больше чем наглость, это неуважение. Хотя в тайне от всех он наблюдал за их выступлением, так как восхищается ими, и как раз в этот момент он собирался уходить к своим, чтобы успеть подготовиться к выступлению. И поэтому был так возмущен.        «Кем они себя возомнили, рок звездами?!» — в мыслях кричало его чувство зависти.       — Эй! Вы почему раньше закончили? Мы не успели подготовится к выходу, — незнакомый им рокер с недовольным видом окликнул Хавок и Мэйта, которые в этот момент спускались со ступенек сцены.       Гитарист обернулся на голос, но продолжал держать Хавок, который едва стоял на ногах, придерживая его тело рукой.       — Прости, друг. Непредвиденные обстоятельства, — гитарист добродушно произнес это, он не хотел сейчас конфликта, он хотел быстрее привести в чувство лидера.       Рокер с торчащими волосами, посмотрел на Хавок, и его лицо скривилось в непонятной гримасе беспокойства.       — Он вообще, как… нормально?        Голова уже не держалась на плечах, длинные черные волосы свисали на лицо, в глазах плыло, ступеньки двоились и разъезжались, он уже не видел ни пола, ни окружения, но музыка всё еще играла в его ушах, отбивая тяжелые мотивы. Глаза закатились, тело обмякло. Мэйт в эту же секунду почувствовал это, он попытался усилить хватку, но было уже поздно. Его лидер был значительно выше его. Гитарист не смог удержать его. Потеряв равновесие они оба упали, но Мэйт смог удержаться, а Хавок упал, прокатившись боком по лестнице, благо она была не высокой. После чего, уже без сознания, упал на пол. Он не чувствовал боли, не почувствовал близкого знакомства своих ребер и ступеней лестницы. Это было явно неприятно, но все действительно могло быть хуже. Мэйт чуть сам вместе с ним не скатился с лестницы, однако об этом он не думал. Увидев, как упал его друг, у него сердце ушло в пятки. Он быстро как смог поднялся и подбежал к нему. Гитарист стал осматривать его голову, и не обнаружив крови с облегчением выдохнул.       — Черт! — изумленно вскрикнул лохматый рокер схватившись за голову, пока гитарист пытался поднять Хавок.       — Помоги мне его отнести, — попросил помощи Мэйт, так как не хотел снова уронить его.       — А… хорошо. Конечно.        Крепкий молодой парень с легкостью поднял на руки худого вокалиста, и без происшествий отнес в гримерку. Зайдя в небольшое помещение, парень положил Хавок на старенький диван. Мэйт сел на колени возле вокалиста, посмотрел на его правый бок, и увидел несколько больших ссадин и пару царапин. После этого он стал приводить его в чувство, с небольшой силой он похлопал его по щекам, и тот начал приходить в себя. Он медленно открыл глаза. Увидев это, гитарист выдохнул и одним движением убрал длинные кудри с лица, чтобы они не мешали.        «Дышит уже лучше», — мысленно отметил Мэйт.       — Спасибо, что помог, — кудрявый обратился к незнакомому рокеру.       — Да не вопрос. Я, кстати, Кобаяши. Меня уже ждут. Ещё увидимся, — он с широкой улыбкой удалился из помещения. Где-то в душе, этот Кобаяши был очень горд собой, ведь он говорил с почти что профессионалами в мире музыки, какие они собирали залы, никто не мог собрать из парней-любителей. Он был уверен, что, если бы те захотели, могли бы целый стадион собрать, но они не хотели. Нереализованный потенциал, как он считал.        Мэйт устало выдохнул. За эти пять минут он вымотался так будто марафонскую дистанцию пробежал.       — Умеешь же ты напугать! — он хлопнул виновника его переживаний по плечу, — как себя чувствуешь?       — Как будто по мне бульдозер проехал, — с кривой улыбкой произнес Хавок, он опустил взгляд на тот участок тела, который болел сильнее всего, увидев ссадины, он в легком удивлении приподнял брови, — когда-нибудь я себе голову разобью или еще лучше шею сверну.       — Хорошо, что не приступ, иначе ты бы сейчас не смеялся.       — Ты прав, — произнес он и тихо вздохнул.        Хавок устало накрывает лицо руками, от движения которыми неприятно отдает болью в бок, но боль терпимая. Он еще некоторое время лежит с закрытыми глазами, прокручивая в голове слова Изао.        «…он как ты, когда мы были еще школьниками. Помоги ему исправить мои ошибки».        «И как я ему помогу, если он сам этого не хочет. Да и о чем я вообще думаю. Опять верю словам Изао, снова хочу попасться на тот же крючок, как дурак последний. Или это бестолковая жалость к самому себе? Ведь именно эти слова меня так глубоко задели. «Он как я», как тот, кем я когда-то был, когда жил по дурацким правилам общества, был почти как все. Не будь дураком, Хавок, помощь пацану ничего не исправит. И уж тем более тебе это никак не поможет. Я не стану от этого ни лучше, ни хуже. Как и сказал Изао, уже слишком поздно… для нас, но не для Хару…»       После этого Хавок неспешно встал, накинул футболку, грим решил не смывать, слишком это было утомительно, и так фанатки быстрее клюнут на него, и ночь может стать куда интереснее. Ему нужна была такая ночь, без обязательств, которая поможет ему немного унять боль на душе. Группа собралась вместе, и оставшуюся ночь прокутили в баре, развлекаясь с алкоголем, сигаретами и девушками-простушками легкодоступными, как городской телефон.       Именно с Мэйт он мог говорить открыто, ведь у них почти не было секретов. И он был одним из тех немногих, кто хорошо его знал еще во времена его прошлой группы, был почти что неофициальным её членом. Гитарист часто пытался заманить его к себе в группу, надеясь, что он сможет ее возродить. Его голос он видит идеалом утонченности, грубости и жестокости, эмоционально чувственным. Он считал, что именно этого не хватало им — чувств, грубых, неправильных и чрезмерных, но искренних, чтобы разбавить холодную техничность гитар. До прихода Хавок группа разваливалась несмотря на то, что в ней состояли талантливые музыканты. Однако Хавок всегда отказывался, ссылаясь на то, что у него уже есть группа и у них все отлично. Хотя на деле все было далеко не отлично.       В первую очередь проблема была в нем и Сэнго, они часто спорили и ругались. У них обоих характер с коротким фитилём, и это часто выливалось в огромные скандалы, которые сопровождались разрушением всего, что попадалось под руку. А когда в уравнении участвовали ещё и наркотики, эти ссоры становились адом наяву. Две сильные личности не могли существовать в мире. Но несмотря на ссоры, Хавок любил в ней это безумие, со временем с ней он почти разучился сомневаться. Кровью и болью, но отстаивать то, во что веришь, вот чему он у нее научился. Он считал, что они идеально подходят друг другу, и конечно неизбежно в неё влюбился. В ссорах он проблемы не видел, как и в себе самом, и в Сэнго. В их ссорах рождались шедевры, такие же взрывные, как и они сами.       Наркотики в то время для него были способом отстраниться от себя самого, от неправильного и сломанного, погасить ненужные эмоции, как правило стыд и жалость. Под кайфом он чувствовал себя тем, кем хотел являться, сильным, смелым, человеком без сожалений, который легко мог отпустить «почти» всё, что ему дорого. Сначала это было просто баловство, чтобы усилить впечатления от выступлений, однако совсем скоро наркотики взяли под контроль его жизнь, и жизнь Сэнго. Они стали необходимостью, вышли на первое место всех потребностей, даже выше еды и сна, отодвигая искусство, которым он жил, на второй план.       Когда же одна из бомб все-таки взорвалась, и случилось несчастье, Мэйт был единственных кто поддержал Хавок и верил в его невиновность, пусть совершенно напрасно, но он верил. Хавок действительно утратил стыд за свои действия и жалость за других, он перестал был человеком в общепринятом понимании.       Но разве это плохо, отличаться от всех?