Слабое место

- Степь ведь не судит. Она карает, наставляет, заставляет подчиниться своей воле. Но не судит – ни своих детей, ни даже чужаков… Как будто оставила это на нас. Лилич помнит эти слова, будто только вчера сказанные – с насмешкой и невыразимой волчьей тоской в светлых глазах. Помнит слишком ясно, те разве что во снах ей не являются. Аглая не так быстро сбрасывает с себя неудобную кожу столичной морали и не спешит ставить слово Уклада во главу своего внутреннего Закона. Но раз даже сама Степь не судит, то чью ношу смеет Аглая взвалить себе на плечи, чтобы судить Данковского?Она не слепа и, чего скромничать, не глупа, иначе не стала бы Инквизитором. Ей ли не знать, отчего меняется в лице Мать-Настоятельница, стоит ей войти в Термитник в поисках старшины. И что супруг её обществу грозных мясников и диких одонхе в последнее время всё чаще предпочитает мягкие простыни, запах медикаментов и чёрную змеиную кожу под ладонями. Раньше Омут всегда принимал гостей, и даже теперь, после смерти хозяйки, у особняка остался один особый… Постоялец. Аглая, оставив инквизиторское прошлое позади, не судит. Но, видит Небо, она не глупа. Она знает, кому что предназначается, знает, как всё закончится, для этого даже Хозяйкой быть не надо. Знает, знает с самого начала.Ещё со свадьбы, когда ярко горели костры в непроглядной мгле степи, когда дурман твири ещё нестерпимо бил в голову, а саму Лилич женщины Уклада за руки вели – будто невесту на заклание. Благо не степи обещанную. И когда Артемий кровью ей чертил на руках символы, - менху, жрец степной достался ей в супруги, - поодаль, в стороне от степного празднества она видела его. В своём неизменном змеином плаще, с холодом и безучастием в глазах. Уже тогда она всё знала. Бурах уходит ранним утром, возвращаясь лишь с опускающейся на город ночью. Большую часть времени он, конечно, проводит с Укладом, как самый честный старшина Боен. Но для его жены не секрет, где он всё остальное время. Лилич нередко встречает Данковского в городе, и они всегда приветствуют друг друга, как равный равного, как если бы ничего не происходило. Они никогда не избегают смотреть друг другу в глаза. Взрослые, сознательные люди, что уж там. Как-то Капелла, когда бывший эмиссар Властей посетила Сгусток спустя несколько месяцев после вспышки, на прощание смотрела на Аглаю глазами, полными материнского сожаления. Аглая решительно не понимает, за что её жалеть. Если и стоит кого жалеть, так это бакалавра. Лилич известно о нём достаточно. И в чём она уверена больше всего – Данковский совершил немало ошибок. Но он ещё никогда не обманывал себя. Аглая знает, кому что предназначается. Его жизнь, Даниила, похожа на затишье перед бурей. Время для него словно остановилось, и пока другие пытаются понемногу восстановить свою жизнь после отгремевший эпидемии, он, кажется, ждёт. И коротает время в кратких, будто украденных мгновениях с Артемием. В чём Лилич может его винить? Данковский не занимается самообманом и знает, что долго так не продлится. Вероятно, поэтому так отчаянно цепляется за единственный просвет в их, Аглаи и Даниила, жизнях, который им не посчастливилось поделить на двоих. Они оба ждут, когда этот порочный круг будет разорван, и, к их общему несчастью, Бурах не стремится в этом помочь.Несмотря на всю свою внутреннюю волю, силу, Бурах до последнего откажется принимать решение, потому что даже у таких, как гаруспик, есть нечто, что сильнее их. Она - лёгкий дурман настоя белой плети, он же - будто яд твирина печальницы – но ни без того, ни без другого никак. Инквизитор у гаруспика теплом оседает на сердце, бакалавр – тревогой в сознании, как если бы, подобно одной сказке, ей отдал он всю свою душу, ему – все свои мысли. Неизвестно, сколько так проходит времени. Лилич не глупа, Данковский не занимается самообманом, а Бурах до последнего оттягивает момент принятия решения. И никому от этого не легче. Только когда наступает момент истины, ни один из них не оказывается готов. Данковский врывается на порог их дома весенним вечером, не произнося ни слова, и выставляет у Артемия перед носом конверт. Аглая узнаёт эту печать из тысячи, оттого не задаёт вопросов, когда супруг вслед за бакалавром направляется в Омут, а те ни слова не говорят, когда она идёт с ними. Не имеют права. Власти вновь обратили свой взор на Даниила, и хорошим это не кончится. Ей бы тихо злорадствовать, ей бы быть довольной разорвавшимся порочным кругом- Но не может. Только трепетно берёт письмо из рук бакалавра и смотрит, смотрит как дрожащими руками тот цепляется за предплечья Бураха, утыкается лбом тому в грудь, не верит, что пробудился ото сна в ещё более страшном кошмаре. Его вызывают в столицу на судебное заседание. Незачем ему тешить себя надеждами. Они с неделю бы провели в этом охладевшем особняке-ловушке, пытаясь решить, как поступить правильно. Данковский не лжёт сам себе и, пока Бурах пытается его вразумить, ищет саквояж. - Не ставьте себя под удар, - предупреждает обоих. Но незачем обращаться к обоим. Бураха всё же удаётся выпроводить после полуночи, у него на плечах слишком большая ответственность за целый народ, красные глаза и тяжелая-тяжелая походка. Но Аглая видит, видит, как смотрит он на бакалавра, прежде чем сойти с порога Омута. Глаза бы выколоть, и ему и ей, чтобы сердце так не ныло. Бакалавра она не бросит – вдвоём они стояли на этой импровизированной плахе, да только Лилич посчастливилось с ней сойти. Даниилу же вот-вот верёвку на шею обручальным ритуальным ожерельем закинут. Одна змея придушит другую. Тащит его за локоть наверх, возится с его бумагами как со своими- она эту систему едва ли не изнутри всю знает. Пытается хоть что-то найти, что могло бы помочь на суде, потому что оба они научились у одного человека – даже если знаешь, что бесполезно, если чувствуешь, что будто чужая воля твоими мыслями и действиями руководит, нельзя рук опускать. Это даже не вопрос веры. Они готовят аргументы, как когда-то перед Советом, только теперь по одну сторону баррикад. Данковский не лжёт себе, а Лилич не глупа – знает, насколько безрезультатными окажутся их старания, как много обвинений выдвинут Даниилу и какие из них будут иметь под собой хотя бы малейшие основания, а какие- - Ближайший поезд через три дня. Я уеду с ним. - Знаю, - она кивает и откладывает очередное письмо из Университета. Билет в один конец. Бурах долго будет корить себя. В последний день её Артемий не приходит домой под вечер. Последний раз. Последний раз Аглая засыпает в одиночестве на холодной постели, а муж её согревает чуткими руками хирурга-жреца того, кто тепла больше никогда не познает.Двое мужчин проводят ночь в объятиях друг друга, не смея сомкнуть глаз, теряя драгоценные минуты – как будто вернулись в страшные дни чумы, когда время было ценнее любой монеты. У станции же Данковский встречается лишь с инквизитором. Лилич провожает его осторожным кивком. До столицы пара суток езды через провинциальные центры, которые будут подобно перевалам на этом пути паломника Смерти. Время для бакалавра не хранит больше прежний смысл, он его буквально в руках может сжать, в пыль обратить. Не поможет. Аглае снятся сны не самые приятные. Почти кошмары, навеянные письмами Даниила, которые тот, отчего-то, пишет ей, не Бураху. У него ведь в родной столице никого больше не осталось, и ему тяжелее, чем когда Власти ополчились против его дела. В его письмах она видит судей-снобов, которых когда-то молча слушала и первое время считала хранителями справедливости и Закона. Они взирают на него со своих высоких кафедр с усталыми ухмылками и безучастными лицами. Судьба этого очередного «диссидента» волновала их в последнюю очередь. Жив - мёртв, будет жить - умрёт. "Скорее всего, после сегодняшнего заседания меня заключат под стражу. Но до приговора наверняка ждать придется месяц. Не знаю, что будет раньше – меня казнят, или раньше вверх возьмет нервное истощение и недоедание. Хотел было связаться с некоторыми Вашими… коллегами, которые могли обеспечить поддержку. Опоздал. Приношу Вам свои соболезнования. Не уверен, что смогу также регулярно поддерживать связь. Но я найду способ передавать письма. В противном же случае, обстоятельства дела дойдут до Города слухами, чего мне бы, однако, не хотелось. Берегите себя. Уповаю на ваше благоразумие и хочу верить, что ваше будущее сложится куда лучше, чем моё. Д.Д." В письме он не говорит ни слова, но Аглая будто между строк видит невидимые чернила, которыми доктор столичный строчит просьбы, которые вслух бы произнести не решился. Артемия взгляд ей всегда мерещился предгрозовым небом – в чём-то по-своему уютном. Сейчас он будто потемнел.На Горхон надвигался июнь, с ним – бури. И слухи. Говорили, что слушание шло нескольких часов. Лилич знает, насколько это преувеличенно, ведь этим судьям совершенно плевать, чтобы действительно так долго и тщательно разбирать дело. У Властей в этом больший интерес, чем у держателей правосудия. Сама написать она так и не решается. И когда видит, как Артемий замирает над письмами бакалавра, безмолвно, без единой явной эмоцией на лице, она сама не говорит ни слова - не оправдывается, не извиняется. - Плохо прячешь, дорогая, - бормочет только глухо, а бумагу в руках сжимает, мнёт, как будто уничтожишь их - и всё кончится. Как - уже не важно, главное избавиться от этой удавки на шее, которая не известно когда затянется, или самому уже спрыгнуть. А Лилич что? Ничего. У неё в голове сейчас не так сумбурно, она знала всё давно, да и ещё раньше. Сейчас вот возьмёт письма, разгладит те, что смялись комком, и вернёт в стол, будто и не видели. Обнимет мужа в ответ, проигнорирует даже, что сейчас мысли все его и не о ней совсем, и далеко они за пределами города, потому что всему своё время. Известие о казни бакалавра ей передают в личном письме. Усадили на электрический стул - не мерзавцы ли? Аглая вдруг вспоминает про револьвер в тумбе на втором этаже Омута и идёт туда, находит его и проводит в умершем окончательно особняке, в полной, страшной и тёмной тишине с пару часов. Крутит барабан, оглядывает запыленные полки, давит каблуком крупные осколки Башни Мечтателей, что бакалавр хранил как наказание, и примеряет дуло ко лбу. Как жаль, что нет пуль, думается, когда видит своего мужа счастливо улыбающимся в их доме - Тая наверняка что-то этакое выкинула, или тот мальчишка, Спичка, кажется, снова доложил что-то невероятное, что пробудило в Артемие какие-то едва ли не детские воспоминания, она не хочет, Небо, как же она не хочет- Всё-таки стоило тогда дать Данковскому застрелиться. Лилич не дура, видеть, как меняется в лице Бурах, стоит её завидеть - ожидаемо. Он любит её, она знает. Это слышится в том, как чуть дрожит голос его спросонья, довольный, как осторожно и в то же время уверенно пальцы его касаются её бледной кожи, по тем самым заветным Линиям, а глаза, выколоть бы их, цепляют каждую черту, потому что всё это он хочет однажды унести с собой и хочет, чтобы она об этом знала. То, что сердце у Артемия достаточно большое не для одной лишь Аглаи, никакой проблемой совершенно быть не может. Проблема - в том, как линии Даниила Данковского не продолжатся дальше всё бледнеющими нитями, в том, как уверенные и сильные черты не сменятся на мудрые и могущественные. В том, как ходит супруг Аглаи весь день привидением, а под ночь срывается, не понимает, не слушает, не сдерживается. Аглае сначала не по себе - страшнее самого себя в гневе Артемий только в невыносимой тоске и в боли, как животное, что попалось под пулю охотника и теперь огрызается, злится только больше, до последней крови себя не даёт в чужие руки. Но потом ей просто спокойно и ясно. Всё это останется позади, тоска сменится доброй памятью, окна и двери в Омуте заколотят подросшие дети, а письма сгорят в камине вместе с последними сожалениями. Грозный инквизитор, страшный гаруспик и бессердечный бакалавр - где они все теперь? А когда надо будет, хоть через год, хоть через десять, Аглая обнимет своего мужа посреди ночи, пока тот пытается взять себя в руки. Она знает, по ком у него сердце болит. Всё-таки, сердце - это его слабое место.