Осколки старого сервиза

— Мария! Вздрагивает бантик на макушке, и девочка торопливо поднимается с травы. Книжка так и остаётся на земле, и с обложки как-то обречённо смотрит юноша в синей рабочей формы.  — Мария! — возмущается тётя Элеонора, отряхивая пышные юбки племянницы. — Вот сколько раз тебе надо повторять, неряшка? Только бы платье испачкать! Мария послушно ждёт конца тирады, опустив голову для пущего эффекта. Тётю всегда трогали покорность и услужливость. Может, поэтому она жила без мужа? Недаром же дед называл свою старшую дочь стервой. В такие моменты она со скандалом отбирала у старика потертую трубку и, демонстративно цокая каблуками по паркету, уносилась в гостиную. Дед только улыбался виновато да качал головой. Он редко приходил в комнату Марии, предпочитая общество математиков, физиков и книг в кожаных переплётах. Именно с таких томов девочка начала своё знакомство с литературой. Они были на столах, на часах, на шкафах, на полках, в креслах, даже на полу. О науке, о достижениях, о патриотизме, о прежних временах, но Марию всегда очаровывали книги о любви. Они казались вычурными, непонятными, точно выдернутыми из прошлого века, как и весь дом её семьи. Мария любила, когда дед приходил к ней. Вся комната точно светлела от одного его присутствия. Он садился на кровать внучки, наугад хватал книгу с полки и начинал читать вслух. У девочки замирало сердце. Она оставляла кукол и резных лошадок на полу и, затаив дыхание, слушала поскрипывающий ровный голос. Только лукавая улыбка деда изредка отвлекала её. Похороны почти не отложились в памяти. Помнит, что было до неприличного много людей, у всех тоска на сером лице и выцветшие потертые локти на костюмах. Плакали все, только у неё слёзы не текли. С отчаянием и укором тогда смотрела на Марию тётя Элеонора, вытиравшая красные глаза носовым платком, а девочке только страшно делалось и стыдно, что она одна заплакать не может.  — Мария! Она неохотно поднимает голову и видит прямо перед лицом вздувшийся нос Гусыни. — Мария! — визжит Гусыня. — Какая дерзость! У неё дед — Гарольд Кюн, такой колоссальный вклад в науку внёс, а его неблагодарная внучка спит на математике! Позор! Неуважение, страшное неуважение… Толстая Гусыня распинается в горячих описаниях равнодушия и пренебрежения к истории предков, а Мария только и думает, как бы улизнуть поскорее. На неё смотрят тридцать две пары глаз, жадных, как голодные звери. А что ей ещё делать, если от этих чисел в глазах уже рябит? Что делать, если она, родственница знаменитого математика, с трудом умножает пять на двенадцать? Зато у неё все просят списать сочинение — класс-то с углублением в точные науки, еле-еле кто литературу вытягивает. "Вот вырасту — буду стихи со сцены читать, чтобы вообще этих дробей не видеть", — думает она, торопливо переписывая примеры. Гусыня широкими жестами машет указкой, бросая острые осуждающие взгляды на ученицу. Звонку едва хватает голоса перекричать учительницу. Мария срывается в уборную и, рвано дыша, глядит на своё отражение в зеркале. Лицо раскраснелось, уши так и пылают, а кружево на переднике висит, как мокрое. Ни у кого больше кружева нет, и синих лент в волосах нет, белые у всех. Лизонька Гунберт, проходя мимо Марии, едва заметно вздёргивает острый подбородок и задевает её плечом. Мария вздыхает и судорожно соображает, куда бы деть себя до конца дня. Только лицо бы умыть — негоже внучке Кюна реветь.  — Мария! Она выдёргивает себя из мыслей о солнце и заоблачной Южной Борее, о которой взахлёб рассказывал один из её учеников, и возвращается в кабинет с красными от плакатов стенами. Со всех сторон на неё смотрят нарисованные лица рабочих, крестьянок, Мудрый Вождь прячет глаза за козырьком фуражки.  — Не витайте в облаках, Мария! — отчитывает её директор, вытирая платком пунцовый потный лоб и толстую шею. — Сил моих нет! У вас ответственное задание! Мария сдержанно кивает, а разозленный её спокойствием начальник выпрыгивает из кресла и, выпучив заплывшие глазки, переходит на крик:  — Только попробуйте в грязь лицом ударить! Чтоб я в газетах о наших чтецах прочитал завтра утром! Поняли, Кюн? Она сдерживает желание сказать в ответ что-то непозволительно дерзкое и обидное и только кивает кротко, как фарфоровая кукла. Второй месяц ей недоплачивают зарплату, второй месяц она слушает нудное кудахтанье старой тёти Элеоноры, и ведь даже не сорвалась ни разу. Потому что она из Кюнов — фамилии, известной своими «консервативными наклонностями», как подмечал педагог в институте. Она должна носить душные платья и перевязывать волосы опостылой синей лентой, когда другие молоденькие учительницы могут носить и брюки полосатые, и блузы яркие, и волосы коротко постричь могут, и слово своё вставить. «В грязь лицом»! Как будто она не мучала бедных детей этими стихами на уроках. — И шляпу свою дурацкую снимите! — выплёвывает директор на прощание. Мария выплывает из кабинета, нарочно поправляя перо, лежащее на широких полях шляпки. Она с жалостью смотрит на чтецов, сидящих на сиденьях автобуса, и зябко кутается в шаль. Из сумки выглядывает роман, перечитанный до дыр. Сколько таких стоит у неё на полках? Штук сто. И везде за дамой является прекрасный спаситель, окружающий её лаской и заботой, зовущий её «солнцем» и «милой». Марию в жизни солнцем не называли. Только по имени, максимум — Кюн. Кто бы знал, что дед с его научными работами оставит на внучкиных плечах такой груз. А казалось бы — фамилия. И все чего-то от неё хотят, ждут, что она горы перевернёт и новое море откроет. Мария то. Мария это. Мария, Мария, Мария. Дети рассказывают бодро, но она уверена, что в газете о чтецах не напишут. Слова у них не от сердца идут, а от горла, без огонька. Она сама, сколько не перечитывала, не загорелась пустыми патриотическими строками. Она смотрит, как они суетливо спускаются в зал и, почувствовав, как кто-то задел её плечо, оборачивается. Молодой человек, худой и высокий, поспешно одёргивает руку и улыбается неловко. — Вы этих ребят готовили? — вежливо спрашивает он. Мария в последний момент прячет улыбку и кивает по привычке в ответ. Смутное знакомое чувство не даёт ей покоя. Перо на шляпке легко трепещет в воздухе, пропитанным запахом шампанского. Молодой человек дёргает жидкую бородку и бегает взглядом по пустующей сцене. — Я Клаус. Клаус Шиммер. — Мария Кюн, — отвечает она. Он плохо скрывает удивление и подмечает известность фамилии. Очень быстро разговор перетекает в русло литературы, и у Клауса загораются глаза. Они обсуждают современные стихи, незаметно перескакивают на прозу, вспоминают о полузабытых старых книгах и постепенно переходят на личные темы. Время летит мимо них, где-то там смеются и болтают люди, а они так увлекаются беседой, что забывают про часы. Клаус как-то незаметно касается её руки и невзначай спрашивает:  — Можно называть вас Мэри?  — Можно, — улыбается она, чувствуя, как алеют кончики ушей.