У тихих октябрьских ночей...

У тихих октябрьских ночей привкус черники… Флуоресцентные лампы заливали кухню светом до самых краев и высекали в граните фигуру Шаня, стоящего у плиты. Он подошел ближе, прижался грудью к его спине, едва уловимо поцеловал в шею. Получил локтем под ребра. Хрипло рассмеялся в самое ухо, игнорируя тупую боль, которая растекалась и лениво тонула под кожей. Прижался теснее, положил руки на бедра, подбородок – на плечо, зарылся носом в пламя волос на виске, давно уже не боясь обжечься, и даже не попытался сдержать вибрирующее, сытое урчание, вырывающееся из гортани. Шань театрально вздохнул. Шань щелкнул его пальцами по носу, вызывая улыбку. Шань едва уловимо подался назад, чтобы быть еще ближе, ближе, ближе. Хотя казалось, что ближе уже некуда. Что еще немного – они врастут друг в друга, неотвратимо станут одним целым. И об этом так сладко мечталось. …он берет верхнюю ягоду из пиалы на кухне. Черника во рту плюется кислым… Ему всегда недоставало терпения. Потому Шань шлепал его ладонью по руке, тянущейся к горке блинов с черникой, потому недовольно бурчал, потому пытался хмурить брови – выходило совсем скверно. Не верилось. Никак не верилось. Выдавало тепло в глазах, выдавала сквозящая в них нежность, которая накрывала волной. Выдавало что-то щемящее, чистое, искреннее, что-то, от чего сердце заходилось тремором, от чего ток по венам и взрыв сверхновой в солнечном сплетении. И было так восхитительно пьяно пить ласку с радужки цвета виски. Восхитительно правильно. Восхитительно нужно. А звезды с чернильного неба любопытно заглядывали в окно. …на снимке Шань смотрит на него разрушающе мягко. Он переворачивает рамку фотографией вниз… Их мир взрывался красками и фейерверками – и молчал тихим, уютным молчанием; тем, которое транслирует прямиком в сознание… «Ты дома». И… «Ты здесь нужен». И… «Здесь твое нужно». Они шли по безлюдным, приглашающе-пустынным улицами и тоже молчали. Так нужно. Так правильно. Так громко молчали. Говорили взглядами. И касаниями. И редкими поцелуями. Говорили улыбками, тихими и бездонными, такими бесконечно яркими, освещавшими улицы куда лучше фонарных столбов. Улыбка Шаня всегда освещала его жизнь ярче миллионов звезд миллионов галактик. Личное Солнце. Они слизывали с губ друг друга привкус черники. И он дышал Шанем, его близостью, его теплом, дышал, дышал, дышал, пока ночь молча обнимала их осенним холодом. …он утыкается носом в одну из толстовок Шаня и вдыхает, вдыхает, вдыхает. Натягивает ее поверх окровавленной футболки… А потом тишина ночи разломилась надвое, и вдребезги, и разорвала жизнь на рваные, мерзкие лоскуты. Выстрел будет громыхать в его ушах следующую вечность. И кровь, кровь, кровь кровькровь Везде. На его пальцах, на одежде; мелькала багряными пятнами перед глазами. Он прижимал ладони к животу Шаня, пока сквозь пальцы сочилась жизнь, и пытался удержать, остановить, и дыхание вырывалось из горла обоих все теми же лоскутами. И это было неправильно. На грани реальности. Речитативом в сознании, испуганным и ломким, по-детски наивным… «Пусть это окажется сном, сном, сном сномсном» У него шрамами исполосовано все нутро, там места не найдется для новых ран, как ни ищи, и только Шань был единственным, что не давало загнуться от внутреннего кровотечения. Его редкие солнечные улыбки, его крепкие объятия, его хриплое дыхание в ключицу. Его теплые глаза, вытаскивавшие из гулкой пропасти, воскрешавшие снова, и снова, и снова… Но сейчас, когда эти глаза гасли непозволительно, убивающе быстро, становилось кристально ясно – не нужно места для новых шрамов. Просто под ребра кто-то подложил бомбу и взорвал внутренности к чертям. А потом огонь в карей радужке вспыхнул ослепительно ярко в последний раз, жизнь проворно ускользнула из-под пальцев, и бледные губы прошептали на выдохе... «Жи– –ви» …Шань смотрит знакомо-осуждающе, привалившись плечом к дверце шкафа; и рассыпается, размывается, окутывает туманом пальцы, стоит потянуться к нему. То, что нашлось на нижней полке, легко ложится в карман… В голове проносилось… «Прости». И… «Невыполнимая просьба, сам знаешь». И… «Я истек кровью там, вместе с тобой... ...сам знаешь» Было так легко, так светло, так пряно думать, что прошлое его не догонит; и чем дальше, тем проще становилось обманываться. Но оно догнало – пулей в чужой груди. А кажется, в своей собственной. Он накинул капюшон на голову, нащупал в кармане пистолет, попытался нащупать внутри себя сомнения. Но там ничего не оказалось. Все выгорело, выжгло, оставив после себя только личное кладбище. Мысль о мести отдавала на языке пеплом. Захлопнулась дверь квартиры, в которую они больше не вернутся. Захлопнулась дверь его жизни. Тянь улыбнулся теплым карим глазам в своей голове. «Встретимся на той стороне, Солнце». …у тихих октябрьских ночей привкус крови.