Шестнадцать тысяч сто восемь плюс один

Ясным весенним днём, когда пьяные от любви самцы кукушек оглашали лес своими упоительными песнями, когда на многие йоджаны вокруг разносились ароматы тысяч прекрасных цветов, а олени с оленихами, забыв о страхе, выходили на опушки, по широкой, хорошо утрамбованной дороге в сторону Двараки катила золотая колесница, запряжённая четвёркой белоснежных коней. Быстрые лошади легко бежали вперёд, весело мотая головами, изредка обмениваясь между собой коротким, задорным ржанием. Лихой возница бодро хлестал их по спинам верёвочной плетью, несмотря на то, что понукания не требовалось. Позади возницы на месте пассажиров сидели две царские особы в нарядных одеждах и высоких кокошниках. Их шеи украшали массивные золотые ожерелья с драгоценными камнями и жемчугом, на запястьях блестели многочисленные браслеты, а пальцы унизывали разноцветные перстни. Старший воин обладал цепким взглядом орла, да и лицом напоминал дикую птицу — длинный, выдающийся вперёд нос с узкими ноздрями, поджатые губы, острый подбородок. Даже глаза его на ярком солнце казались отливающими сталью, хотя если внимательнее приглядеться, любой нашёл бы в них лишь бархатную черноту. Сейчас этот пассажир сидел, выпрямившись и комкая край синей накидки. Судя по резким движениям пальцев, ярость его была так велика, что тонкая ткань, предназначенная для ношения в жаркую погоду, грозила вот-вот порваться. Второй пассажир обладал женственной внешностью, но при этом был удивительно хорош собой. Правильные черты лица, гордо вздёрнутый подбородок, изящная шея, изумительные карие глаза, обрамлённые невероятно длинными и пушистыми, словно у юной дэви, ресницами. Глаза эти излучали притягательный свет, подобный сиянию звёзд. Густые чёрные кудри молодого мужчины струились по плечам водопадом. Его кокошник был выше и богаче, чем у первого пассажира. Корону украшало большее количество драгоценных камней. Среди них выделялся крупный сапфир, к которому крепилось длинное павлинье перо. Плечи второго пассажира небрежно укрывала оранжевая накидка с роскошной алмазной вышивкой. Единственное, что портило божественную внешность молодого красавца — выражение обиды на лице, а также огромная иссиня-фиолетовая шишка в центре лба чуть ниже края кокошника. — А я предупреждал! — заговорил вдруг молчавший до сих пор пассажир колесницы с внешностью орла. — Предупреждал! С твоими пристрастиями не пропускать ни одного сари подобное было неизбежно. Какой стыд… Я больше никогда не решусь появиться в Хастинапуре. Твоя глубокоуважаемая мать Дэваки родила тебя нам на посрамление. Теперь я не удивляюсь, что твой дядя Камса умер от сердечного приступа в день твоего восемнадцатилетия, как ему и было предсказано. С таким-то племянником… Чудо, что я и твой отец всё ещё живы! — Подумаешь, — капризно надул губы обладатель рельефной шишки. — Каждый мог ошибиться. Моей вины в том нет. Сначала меня ввели в заблуждение привлекательной одеждой и внешностью, потом применили рукоприкладство — к безоружному человеку, к гостю, к потенциальному зятю, между прочим — так в итоге я ещё и виноватым оказался! Где справедливость, брат Баларама? И почему тебе или мне должно быть стыдно? Мы уже принесли извинения и пообещали загладить наш проступок… — Не наш, а твой!!! — взревел орлиноносый. — Да не важно! Мы обещали загладить вину щедрыми дарами: коровами и йогуртом. Царь Дхритараштра должен быть доволен. — С чего ему быть довольным? Ты вчера днём в сабхе посватался к его племяннику, оскорбив этим поступком всю царскую семью! — Он выглядел как дэви. — Арджуна — не дэви!!! — загремел Баларама на весь лес, заставив кукушек испуганно умолкнуть, пасущихся неподалёку оленей разбежаться, а возницу едва не выронить плеть из рук. — Кришна, ты всё ещё не понимаешь?! Ты оскорбил одного из принцев Хастинапура, унизив его предложением замужества и публично преподнеся ему нат! И это при том, что у тебя уже есть куча жён, которых вся страна пытается прокормить, и тебя никак нельзя назвать юношей, потерявшим разум от вожделения! Зато можно величать тем, кто ко дню достижения совершеннолетия украл невинность почти всех дэви в округе, включая дочерей вайшьев и шудр! И на всех честно женился! Да действительно, зачем мелочиться? Уж если играть свадьбу, то с размахом! Я молчал, я терпел… Я на многое закрывал глаза, но сегодня молчать не стану! Кем ты собирался сделать Арджуну — шестнадцать тысяч сто девятым в гареме, самым младшим среди жён? Я не удивлён, что царь Дхритараштра рассвирепел. Как снести такое оскорбление? — Это была всего лишь ошибка, но виноват в ней не я, а Арджуна! Какого бхута он вырядился в сари, подвёл глаза каджалом, заплёл волосы в косу и украсил себя женскими цацками? Я просто проходил мимо… Цветущими манго захотелось полюбоваться. Это разве преступление? — Хорошо, ты пришёл любоваться цветами в саду. Но зачем было вместо этого трогать племянника Дхритараштры за сари?! — недоумевал Баларама. — Не за сари, — буркнул тот, кого звали Кришной. — За пояс. — Правда? — едко уточнил Баларама, прищуриваясь. — А если быть полностью откровенным? — Ну, может, чуть ниже пояса. Меня вскоре после этого по голове приложили, плохо помню. И всё равно это не оправдывает отвратительного поступка проклятого сына колесничего, вылезшего из безвестности в цари… — Вылезшего из кустов рудракши на твою голову! — едко поправил его Баларама. — Ну да, — с этими словами Кришна задумчиво потёр шишку. — Однако я не понимаю: если Арджуна — не дэви, то почему он сразу не вызвал меня на поединок? Ещё там, в саду? Почему приблудный сын колесничего, разрази его ваджра Индры, вступился за него? Да, в конце концов, о какой поруганной чести может идти речь, если я потрогал мужчину? За что меня побили? — Для меня куда более важно узнать, зачем ты трогал переодетого Арджуну за ягодицы? — За ягодицу. Левую. — Ага, помнишь! — торжествующе воскликнул Баларама. — Только что вспомнил. Ты ж так кричишь, что даже мёртвого заставил бы всю жизнь заново пересмотреть, лёжа на погребальном костре! — Тебе мало твоих расписных жён из всех четырёх варн? Тебе мало Радхи и её сестры в Гокуле? — А много ли ты видел в наших краях дэви, чей цвет волос подобен серебру с лёгким оттенком пшеничных колосьев, чьи глаза подобны сапфирам пополам со снегом Химавана, чья грация напоминает пантеру, а улыбка говорит о желании наслаждаться? У меня в гареме куча жён, но даже в Гокуле я не видел ни у кого таких оттенков глаз и волос! И вдруг посреди весеннего сада я вижу прелестную апсару, — взгляд Кришны подёрнулся мечтательной дымкой. — Нет, дочь царя гандхарвов, спустившуюся с небес. Она идёт мне навстречу… Она манит меня взглядом и всем видом заигрывает со мной. И вот тогда я… — Опустил руку на левую ягодицу Арджуны. — Ага, — вздохнул Кришна. — Просто опустил? — Ну… пощупать успел. И не смотри на меня так. Да, не удержался! Тут кто угодно бы соблазнился, увидев такие ягодицы. Клянусь золотой статуей Вишну в нашем храме, задница у этого Арджуны что надо: крепкая, упругая, подтянутая. Вот бы всем моим жёнам такую! — Идиот, — констатировал Баларама. — А за то, что пообещал Дхритараштре телегу йогурта, дважды идиот. — Почему?! Если ты беспокоишься о том, что йогурт скиснет, пока доедет до Хастинапура, так не беда. Я знаю мантру, чтоб еда неделю не портилась, — и гордо добавил. — Мама Яшода научила! — Рад это слышать. А ты знаешь мантру, препятствующую естественному сбиванию молока в масло, когда его более суток везут по дороге, сплошь усыпанной камнями? Кришна задумался. — Не знаю. — Трижды идиот, — сделал неутешительный вывод Баларама. — Давай, рассказывай по порядку и по возможности подробнее, как всё было, начиная с вашей встречи в саду, а я постараюсь придумать, что соврать, чтобы твой отец Васудэва не начал снова причитать, какой беспутный сын ему достался милостью Вишну! — Как ты уже знаешь, история та началась день назад… — заговорил Кришна, снова поморщившись и потрогав налобное украшение естественного происхождения кончиками пальцев. Баларама поудобнее устроился на месте, приготовившись слушать.