Badbye

Кошмар? Сон? Реальность? Хосок смотрел на свое отражение, а сзади то и дело мелькали силуэты всех, кто был ему когда-либо дорог. И он смотрел невидящими глазами, смотрел и не понимал, зачем все это нужно и зачем он все еще стоит здесь. Сердце, без которого он и так прекрасно обходился, вдруг стало вылезать из него, выбираться из гниющего тела вдоль по горлу — юноша начал выблевывать осколки своего разума, смывать их в водосток. На раковине его память сияла ярче всякой эмали, на раковине — воспоминания начали складываться в плачущие ответы Чанъани.И детектив зачем-то улыбался, глядя на то, как его губы начали падать на пол, как руки свалились туда же, а пальцы отлетели куда-то в сторону, забрались под кровать — обитель всех детских монстров. Хоа не было. Но Хосок перестал понимать это. У него раскалывался мозг на две части, а голова делилась на три, а после шептала истины. И два незнакомца с такими родными лицами стояли у юноши за спиной: Кай, смотрящий своими щенячьими, мать, держащая руки на руле. Мертвенно-бледный с потухшими глазами, детектив не мог оторвать от них взгляда, но после сразу же просыпался, оказываясь в холодном поту своей клетки. И будто бы одеяло мечтало его задушить, будто бы постепенно этот мир вворачивался в грязное белье и отравлял его. А сам Хосок коброй путешествовал сквозь свои кошмары, напиваясь и глотая таблетки, срываясь на воображаемом брате. В дверь стучали уже третий день — он не пытался открыть. И тогда к нему вошли сами, вошла огромная жирная свинья, облаченная в смешную форму полицейского — извращенный показ мод, не более. Но у свиньи этой были ни копыта, ни пятачок — человеческое лицо на фоне излома. И Хосок непонимающе смотрел на него, думая: «Это еще один кошмар? Или я все же ни разу так и не уснул?» Тело слабело, падало, руки все еще лежали на земле. И было у юноши только одно единственное туловище, а за ним — пустота. Первый удар Свиньи пришелся на левую щеку — правую ему подставлять отказались, но вскоре мужчина и сам схватился за нее и собрал всю свою волю в кулак, чтобы по ней не ударить, чтобы простить чужое отчаяние, ведь это гораздо важнее, чем стать ненормальным и уничтожать все, что кажется правильным. А детектив ничего и не понял, продолжая лежать на кровати и чувствуя, как по его лицу стекает отвратительная слюна, как она падает на грязную засаленную от волос подушку и как из нее все вырастает самый прекрасный нарцисс. Охваченный безумием ночи, юноша улыбнулся, после чего ему в горло вонзились чужие слова, чужие: — Иди и поищи его. Живо. Мы тоже ищем, я собрал отряд добровольцев, понял? И ты должен тоже там быть. Мы будем около болот. — Нет, — глухо отозвался Хосок, — детей не туда тянет. — А куда же? — В лес. Там всегда можно забыться. Там можно кричать. А около болот кричать страшно. Свинья покачал головой и, схватив пришедшего в себя юношу, поднял его на ноги и выпихнул из спальни. И пока детектив, собирая остатки себя с пола, поплелся в коридор, сам мужчина остановился около детской комнаты: у его сына была очень похожая, у его сына были такие же обои и такие же глупые, вырванные из старых журналов, плакаты. Ничего с тех пор не поменялось, вот только та комната выглядит тоскливо и одиноко, а здесь еще чувствовалось что-то живое, что-то теплое, что-то, что понять в силах только тот, кто уже однажды потерял самое дорогое. Свинья тяжело вздохнул и вышел в коридор, где медленно одевался Хосок, пытаясь привести себя в чувства, пытаясь перестать слышать этот мертвенный голос из своих кошмаров. Юноша вдруг обернулся на мужчину и озарил воистину человеческими глазами, не глазами пьяницы, не глазами жестокого и сумасшедшего, а чем-то, что можно было бы сравнить разве что с туманным весенним утром, когда земля и небо смешиваются в белый сгусток твоего самого страшного кошмара. И детектив выглядел по-настоящему живым. — Спасибо, — произнес он живыми губами, — я пойду туда один. — Если ты решил убить себя там таким изощренным способом, то я достану тебя из-под земли, понял? — Я пришлю сообщение, если найду что-нибудь. — Ладно. Я буду ждать. Сегодня будет снова скорее всего наводнение, так что уходи из леса как можно быстрее.

***

Начиналась буря, но Намджун продолжал сидеть на месте, где некогда обнаружили тело Пак Чимина, продолжал сидеть, выкуривая уже пятую сигарету. Мужчине хотелось рассказать свою историю этому мальчику, хотелось извиниться, но никакое прощение не будет значит что-то, когда ты мертв, поэтому учитель молча сидел в переплетении мокрой грязной травы и боли. — Я все потерял, — неожиданно на выдохе сказал Намджун, дожидаясь этого молчаливого ответа. Холодный ветер, смешанный с ледяным дождем, отвечал, но его голос был слишком груб и слишком жесток, а у Чимина что ни фраза, то стих, что ни слово, то сладкий мед с ярмарки, сладкий мед, стекающий по губам ребенка. И хотелось словами этими напиться, захлебнуться в сахаре, а после добавить его в самые гнусные блюда, чтобы те засверкали ярче абажуров царских семей, ярче взрывов в Хиросиме и ярче всякого террориста-самоубийцы. — Я все потерял, Чимин, абсолютно все, — мужчина незаметно улыбнулся и лег на землю, глядя на собирающиеся в тучи отвратительные мысли, вылетающие из голов всех жителей этого маленького проклятого города, — ты бы, наверное, долго обнимал меня, если бы сейчас был жив. Но я… Мне страшно думать о том, что я рад, что ты умер. Я бы не простил себе такие слова, но прошу, постарайся понять меня. Я знаю, что ты постарался бы, даже если бы я не заслуживал этого. Намджун боялся признаться еще в одном: боялся сказать себе, что рад потерять семью и невесту. Боялся вспоминать тот счастливый смех, когда он вошел в свой пустой дом, когда не увидел вещей своей будущей жены, не увидел от нее даже записки. Он был так безумно воодушевлен своим собственным абсолютным одиночеством, что никак не мог перестать ходить по квартире туда-сюда, проверяя каждую комнату на наличие живого, человеческого, а после, не находя такового, он начинал танцевать, качать головой в такт своей же воображаемой музыки, понимая, что настоящее счастье заключается в наличии пространства, в котором ты можешь свободно дышать. В котором ты это только ты, а не кто-то иной. А еще Намджун боялся признаться в том, что хотел закричать от радости, когда его родители перестали отвечать на звонки, когда его отец, приехав забрать ключи от квартиры, ударил его и отхаркнул мерзкое «пидор», выкинув на пороге холодное «позорище». Мужчина улыбался, жадно проглатывая каждое слово и понимая, что постигнуть счастье можно только после потери всего, чем дорожил. Настоящее счастье учителя Кима заключалось в тотальном разрушении его собственной жизни. Вероятно, он любил Чимина только ради этого момента, но почему-то больше всего ему сейчас хотелось разделить эту бездыханную радость именно с этим ребенком. Но его тоже не было. И это было единственным в новой жизни Намджуна, что не давало ему покоя, что вытравляло сердце из тела. И все еще был этот страх, безутешный страх быть раскрытым даже тогда, когда сам мужчина оказался совершенно безоружным. Не было ни гильз в виде «примерный семьянин и хороший учитель», ни бомб с надписью «я ничего не совершал». Намджун сам вытянул эту чеку и подорвал свое благополучие, возводя себя в новый эгоистичный статус одиночки. — Чимин, я скажу тебе кое-что, о чем никогда тебе не рассказывал, — мужчина слегка улыбнулся, — я расскажу тебе о том моменте, когда влюбился в тебя. Возможно, все мои чувства тебе противны, но я все же не могу больше молчать. И он рассказал, а слова его смешались с ледяным дождем и усилили его. Учитель рассказал о том, что полюбил он этого мальчика в тот день, когда шел по лесу, по этой же тропинке и вдруг увидел, как отчим Чимина кричит на него, срывая голос, как он хватает ребенка за волосы и бросает в разные стороны, бьет головой о кроны деревьев, но подросток продолжает громко и звонко говорить ему: «Я не позволю тебе заставлять невинных страдать». Именно тогда что-то в мужчине сломалось, разрушилось — и возродилось странным зудящим чувством в груди, таким ничтожным огоньком — только лишь раскаленные угли. Но Намджуну так безумно захотелось стать похожим на Чимина в тот момент, что весь мир вокруг ему опротивел, все казалось неправильным и испещренным страхами. Все, кроме этого бесстрашного мальчика. Мужчина хотел сказать еще что-то, но вдруг услышал тяжелый протяжный вой, детский плач и странные звуки чьего-то отчаянного бега. Учитель поднялся на ноги и долго не решался сдвинуться с места, но после, отбросив свои страхи, он сорвался с места и помчался на лесной пугающий крик.

***

Чонгук знал, что Джин стоит за дверью и выжидает его, знал, что это он заглядывает в окна и стучится в них, отчаянно разбивая в кровь руки. И подросток чувствовал себя загнанным в клетку зверем. Мальчик не видел света за этими горькими решетками, сложенными из «прости меня», из «мне так жаль». И хотелось взять горло мужчины и сжать его в своей челюсти, а после уничтожить, а после — разодрать это печальное тело на маленькие осколки, но Чонгук лишь сидел в своей комнате, снова в темноте, снова играя в отвратительные старые игры, ломая джойстик отчаянными движениями длинных пальцев. Подросток укутался в одеяло, чтобы не замерзать внутри, но ледяной стук паучьих пальцев по грани окна то и дело вызывал морозные порывы, вызывал лавину — и хозяин этого печального дома не мог перестать дрожать. И не было больше больно от этого сладкого «Юнги», шепотом ворвавшегося в их сокровенный поцелуй, не было больно от этого острого слепого взгляда, расположившегося между лопаток подростка. Но было так безумно холодно, что хотелось не проходить в сотый раз глупую игру, а забиться головой об экран и начать кричать. Не выдержав постоянного напора своих мыслей, Чонгук поднялся и, надевая куртку и старые кроссовки, с болезненным вздохом открыл все замки и вышел на улицу, встречаясь взглядом с уставшим и измотанным Джином. Мужчина на секунду замер, а после подлетел и мальчику и снова стал давить его этими душными извинениями, снова и снова. — Послушай, этого больше не повторится. Я понимаю, что ты не захочешь меня больше видеть, но я не хочу, чтобы ты снова запирался дома, — говорил он. Говорил, вот только Чонгук его не слушал: для него этот человек сразу же потерял свой голос. Потому что мальчик не хотел больше слушать, потому что немота иногда бывает к лицу. И налицо было это отчаяние, это одиночество, разгребать которое подросток больше не имел желания. Он бы обнял этого человека, если бы тот шепот не сломал в нем все кости, если бы он не прошелся по его позвоночнику острым лезвием. Но пути назад уже не было, поэтому Чонгук рвано выдохнул и прошептал: — Уйдите с территории моего дома, иначе я вызову полицию. — Чонгук, послушай, ты не должен снова закрываться в тебе, потому что виноват только я! — Нет, это вы послушайте! Это вы- — Это только моя вина. Мальчик закрыл руками уши, а после, помотав головой, бросился прочь с порога, бросился вдоль разломанного моста, прямо к лесу, чтобы там утопить все свои печали в его одинокой тишине. Посмотрев на небо, Джин ужаснулся: оно смотрело на него в ответ и кроваво улыбалось. И оно всегда так делало, когда надвигалась очередная буря. Будто бы вся планета и все эти безразличные облака так хотели, чтобы этот город наконец утонул в своих же слезах, а великолепная столица так и стояла, блистала своими поражениями и разочарованиями, погружая других в пучину своей быстрой жизни. Мужчине бросился вслед за подростком, чтобы вернуть его домой, в безопасное место: во время бури все сидят по домам. Лес отражался в каплях холодным зверем, огромным волком, ожидающим своей пищи. Два фонаря около моста напоминали настоящие хищные глазки, но и они вскоре потухли под напором постоянного ветра. Джин бежал сломя голову и уже только после почувствовал эту отвратительную пустоту на шее. Проведя рукой по области, где раньше покоилась подвеска с именем Юнги, мужчина с ужасом понял, что она осталась где-то позади, но фигура мальчика терялась в тумане и если бы еще хоть одну лишняя секунда была занята сожалениями, то они навсегда бы потеряли друг друга, поэтому Джин с болью побежал дальше, выкрикивая чужое имя так, как выкрикивал бы имя своего личного Бога. И вдруг раздался этот нечеловеческий детский крик, похожий на вой умирающего зверя. Отвлекшись на него, мужчина окончательно упустил подростка. Небо начало разрушаться: безумное журчание воды прилипло к ушам и стало стекать воспоминаниями о том дне, когда о смерти никто и не думал, когда все жители благополучно эвакуировались в безопасное место, а один котенок остался в доме писать свою предсмертную записку. И никто не знал, что перед тем, как вода заполнила его легкие, он отчаянно прижимал к себе альбом с фотографиями, целуя его и надеясь, что все это скоро закончится. Джин боялся думать о том, что сейчас вода снова заполнит весь город, боялся думать о том, что может потерять еще одного человека, поэтому побежал, не разбирая дороги, позволяя холодному ветру срывать с себя шарф и шапку, оголять все его секреты. — Чонгук, пожалуйста! Пожалуйста, остановись! — закричал он. Увидев черную фигуру вдалеке, мужчина ринулся к ней, протягивая вперед руки, но когда он оказался настолько близко к этому незнакомцу, что туман больше был не в силах скрывать его лица, то заметил лишь юношу с черными волосами и лисьими глазками, юношу, которого некогда видел в своем архиве вместе с робким мальчиком. Отойдя на несколько шагов назад, Джин огляделся по сторонам: вокруг одна только белоснежная пелена. — Вы не видели здесь подростка? Такой… Высокого роста, тощий, — начал объяснять мужчина. — А вы не видели мальчика? Ребенка низкого роста, на вид лет 11-12? — Нет, — покачал головой Джин. — И я нет, — ответил ему Чон Хосок. И раздался новый крик, разразился очередной бурей по всему лесу, а безжалостная бурлящая вода начала подниматься, расползаясь по плоскости где-то вдали. Юноша растеряно посмотрел на экран телефона, а после без каких-либо слов ринулся в сторону крика. Мужчину же разрывало не покидающее его чувство смерти. Но, собрав все свои страхи воедино, Джин все же побежал за незнакомцем, надеясь, что это рыдание принадлежит не Чонгуку, надеясь, что вскоре все это закончится и небо перестанет смеяться над ним и заполнять его голову безумными мыслями. А Хосок ни о чем не думал, он просто бежал, пытаясь не смотреть под ноги, потому что там — его возможность вернуться домой. Окутанный белым зефирным чадом, детектив вдруг почувствовал, как под его ботинками разрушается земля. Не успев и моргнуть, юноша скатился вниз по склону, больно цепляясь за корни мертвого дерева и оказываясь в низинке сада заброшенного особняка. Здесь туман был не таким сильным, поэтому детектив все же смог разглядеть две повешенные фигуры на воротах. Джин осторожно спустился следом и подал незнакомцу руку, но тот сразу же подорвался с места и, хромая, поплелся к детям, лица которых в тумане разглядеть было все же невозможно. Мужчина, проглатывая застывший в горле ком, поплелся за Хосоком, но подойти слишком близко он не решился. — Опять дети, — вздохнул Хосок, бегая глазами по лицам трупов, — если эта тварь сделала что-то такое с моим братом, то я лично вспорю ей горло. — Боже, — Джин сделал несколько шагов назад, — только не это. — Вы ищите подростка? — Да… Чон Чонгука, может, вы его знаете… — Знаю. Я поранил ему руку недавно. И я расследовал дело смерти его матери. — Вы детектив Чон? Хосок кивнул, а после направился в сад, осторожно проходя мимо черных крон бесконечных деревьев, а дорога, пораженная эрозией тумана стала напоминать вечность, помноженную на страх, растянутую в пытке запятую. Концлагерь окружающей местности, шизофрения романа — ничего уже не допишешь, никак не исправишь. А Джин шел следом, провожая двух близнецов своим беспокойным старым взглядом.

***

Чонгук, очнувшийся после двух минут абсолютной темноты после того, как свалился в болотистую местность около терновника, с болью раскрыл веки и огляделся по сторонам: буря усилилась. Поднявшись на ноги, мальчик почувствовал, как его ноги оледенели и, посмотрев вниз, понял, что вода уже начала потихоньку заползать в лес, разливаясь уродливым зеркалом, будто бы желая отразить свое настоящее я. Криков он больше не слышал, но когда падал, то это пронзительное одинокое «Чонгук» так и скрутилось маленьким трупом в его сердце. Подросток надеялся, что прошло не так много времени с тех пор, как он потерял сознание, ударившись головой о толстую ветку дуба. Было тихо, только один пронзительный вой бури не давал успокоиться и перевести дыхание. Сделав несколько шагов вперед, мальчик тяжело выдохнул и отряхнул свои руки от грязи, после чего разглядел за терновником знакомый с детства заброшенный особняк и попытался скрыться там, но на полпути услышал дикий вой. И лучше бы это было небо, лучше бы это были мертвые звезды, чем на самом деле что-то человеческое и живое. Но Чонгук не мог так просто оставить кого-то кричать в такую бурю, поэтому незамедлительно развернулся и, пробравшись через терновые ветки, побежал к источнику этого пронзительного воя. Оказавшись среди заросшего бесконечного сада, подросток начал идти медленно, заметив, как вдалеке, у самого обрыва, где нашел свой дом самый старый дуб этого города, мелькали две фигуры. Набравшись смелости, мальчик быстро выбежал из-за зарослей и встал за стену особняка так, чтобы его не смогли увидеть. Из горла начал вырываться крик, когда беспокойные зрачки наконец смогли уловить четкую картинку: Нгуен, по-волчьи улыбаясь, подвешивал на петлю низкого полного мальчика. И когда юноша повернулся спиной, то Чонгук резко выбежал из своего укрытия и повалил его на землю. Торжество длилось недолго, потому что Нгуен — это мессия, Нгуен — буря из плоти и крови. И поэтому зверь сразу же повернул ход игры и вмиг оказался на глупом подростке, улыбаясь еще шире, еще безумнее. Еще мгновение — и у него изо рта пойдет кровь. Достав из ремня нож, юноша приставил его к горлу мальчика, а после ударил его по лицу что было силы. И снова. И опять. Нгуен бил его до тех пор, пока Чонгук не выплюнул два зуба на холодную землю. — Дурачок, ты зачем пришел? — рассмеялся юноша. — Совсем идиот, да? Хотя был бы ты хоть на толику умным, не стал бы вот так вот бросаться на меня. Хотя хорошо, что ты пришел, ха-ха, я повешу вас обоих! Подросток попытался выбиться, но его руки и ноги оказались под напором чужого тела. Мальчик был обездвижен, но он все равно приложил все усилия для того, чтобы набрать в рот как можно больше слюны и харкнуть Нгуену прямо в глаза, надеясь, что это его отвлечет. Но юноша видел чуть больше, чем мог, поэтому сразу же накрыл губы Чонгука рукой и посмотрел на свою жертву. А Хоа не двигался, не шевелился — стоял смирно и не дышал. Горло его сжимала петля, а под ногами лишь неустойчивым грузом в такую бурю стояла старая разваливающаяся табуретка — бывший трон его воображаемого царства. — Какие же люди жалкие, когда пытаются зацепиться за свою жизнь, — улыбнулся волк. Подросток уловил это мгновение и, собрав все силы в свободную руку, отпихнул от себя юношу и отбросил его как можно дальше, подбегая к ребенку и одним ловким движением доставая его из петли. Но не успел Чонгук сделать что-то еще, как его отпихнули от Хоа и ударили ногой по животу, отчего мальчик свалился на землю и обнял себя руками. Нужно было подняться, но сил практически не осталось. — Что здесь происходит?! — раздался мучительный тяжелый голос. Чонгук на секунду обернулся, а уже после его коснулась мужская рука. Знакомый запах ударил в нос, а нервный смешок самого зверя заставил подростка поднять голову и сломлено выдохнуть, вписываясь зрачками в такой знакомый лик. Ким Намджун, весь грязный и мокрый, стоял прямо перед ним. Тот самый Ким Намджун — кумир Ким Тэхена. Нгуен быстро поднял нож и, придвинув к себе Хоа, приставил лезвие к горлу мальчика, а после рассмеялся, да так страшно, что, казалось, сама буря на секунду задрожала. Это был не смех, а отчаяние, обернутое в яркую целлофановую оболочку. — Учитель Ким, ха-ха, вот уж неожиданно! А я так долго пытался посадить вас! — выкрикнул юноша. — Думал, что вы убьете себя, а вы живы и здоровы, забавно. — Ты ведь Нгуен, да? Что происходит? — непонимающе сказал Намджун, поднимая Чонгука с земли. — Хотите я расскажу вам одну историю? Она о мальчике с именем Пак Чимин, — Нгуен от возбуждения облизнулся, прижимая лезвие еще ближе к чужому горлу. — Он так кричал и звал вас перед смертью, так отчаянно! Это было так весело? — О чем ты г-говоришь? — Ох, о чем я? О том, что это именно я убил эту паршивую шавку. И это я его сначала очень долго насиловал, я хотел, чтобы от боли он вообще забывал ваше имя! Чонгук растерянно посмотрел на Намджуна, стоящего в оцепенении чужих слов, а после, вытерев со своего лица кровь, хотел что-то сказать, но юноша перебил его. Нгуен окончательно превратился в монстра: его черные изящные волосы слиплись из-за дождя, оголяя бледное страшное лицо, пораженное безумной улыбкой, его огромные глаза напоминали два бездонных омута. Они сияли, словно заманивая в свое болото, словно засасывая в черную дыру и сжимая пространство вокруг. — Знаете, а этот ребенок был вам так верен, даже вернее Тэхена, это так удивительно, как вокруг такого слабого и никчемного человека вроде вас, учитель Ким, собираются такие хорошие люди. — Да, ты тоже был одним из них, мальчик. — Ага, только вот я никогда хорошим не был, а вы никогда не были настоящим руководителем. Вы давали только ложную надежду. И Пак Чимину вы тоже не подарили ничего, кроме боли. Вам понравилось, как выглядит его труп? Мне понравилось! Я расцеловал его мертвые щеки! — Т-ты ведь врешь, Нгуен, — жалостно начал Чонгук, отрицательно мотая головой, — ты врешь, потому что ты не мог так поступить! — И с чего ты это взял, убийца? А кто тогда, думаешь, с твоей мамашей это сделал, а? Это тоже был я. — Ч-что? — Вы оба. Вы оба виноваты в смерти Тэхена. И если бы не вы, он был бы жив! — он засмеялся еще сильнее. — Если бы не вы, он был бы рядом со мной! Я люблю его! Только я! А ты, Чонгук, что ты вообще понимал? Зачем ты влез в нашу компанию? Зачем?! Ты и твоя мама, зачем вы были добры с Тэхеном?! Это изначально был ваш план, да? — Нет! — Чонгук сделал шаг вперед, заставляя волка отпустить. — Нгуен, пожалуйста, мы ведь были лучшими друзьями! — Ты никогда не был мне другом! — Нет, я точно им был, потому что с незнакомцами не делятся секретами, — из глаз мальчика пошли слезы, — потому что я знаю, что твое родимое пятно напоминает тебе солнце, я знаю, что ты был влюблен в своего двоюродного брата и сам себя за это наказал ремнем, я знаю, что у тебя аллергия на цитрусы. Потому что если бы я был просто никем, ты не стал бы говорить мне все это ночью, лежа со мной рядом и разделяя со мной свое время! И ты не стал бы приносить мне продукты в больницу, не ходил бы на каждый мой матч. Я был твоим другом, но я не понимаю, почему сейчас ты это отрицаешь. — Потому что мой лучший друг не мог быть убийцей, — сказал он, — потому что мой лучший друг не стал бы убивать того, кто мне нравился. — Я тоже любил Тэхена, я его безумно любил. И я тоже остался один! Мне тоже больно! Нгуен улыбнулся и вжал в горло Хоа нож, разрезая верхний слой кожи. Но мальчик точно знал, что руки юноши дрожат так, как никогда еще не дрожали, а все его тело содрогается от внутреннего крика. Чонгук сделал еще один шаг назад, а после замер: вода сзади страшным потоком вырвалась из речки, зарычала по-медвежьи и снесла за собой дерево. За краем, около которого стоял юноша, то и дело начали мелькать обломки, уносимые быстрым опасным течением. — Почему ты убил Пак Чимина? — мрачно спросил Намджун. — Почему? — А вы знаете, почему он пришел сюда? Почему пришел в наш клуб? — он задрожал еще сильнее. — Потому что у него не было человека, с которым он был бы не одинок. Вы не были его лекарством, он цеплялся за вас, потому что хотел хоть какой-то поддержки, а вы использовали этого ребенка. Так что пусть я и задушил его, но убили его вы. — Клуб? Что за клуб? Стойте… — мужчина на секунду опустил взгляд, а после резко впился им в бледное лицо бывшего ученика. — Клуб «Азалия»? Этот? Тот, что был в книге Мин Юнги? Место в пещере, где собираются брошенные дети, чтобы поддержать друг друга? — Именно. Я думаю, это отличная идея. Потому что родителям наплевать. И вам тоже наплевать, учитель Ким, если никто нас не слышит, то почему бы нам не начать кричать собственными смертями, а? — Ты ведь был обычным ребенком, так почему? — Обычным? А вы что, когда-то интересовались, как у меня дела, чтобы знать, обычный я или нет? Вы когда-нибудь узнавали, откуда у меня эти синяки на лице? Почему я курил? Нет. Мы списывали это на возраст, так почему дети должны обращаться ко взрослым за помощью, если признак взрослости в том, чтобы научиться молчать? Намджун с болью смотрел на этого ребенка, а после, как и Чонгук начал подходить к нему. Зверь оказался всего лишь запуганным, отчаявшимся щенком, не знающим, где найти свое место. И не более того. И стало не страшно. До тех пор, пока Нгуен, осознав всю опасность своего положения, не запрокинул мальчика через край, держа его за руку, тем самым создавая себе безопасное место. Никто больше не двигался и не говорил, одна только буря непрерывно выла, и, не сдерживая слез, смеялось от боли небо. Чонгук смотрел на своего бывшего друга и больше не видел в нем того милого мальчика. И почему-то подростка не покидало ощущение, что все его детство закончилось прямо здесь. Не тогда, когда он носился по этому лесу в поисках Тэхена, не тогда, когда его мама умерла, а именно сейчас, когда он потерял то единственное, почему он все еще считал себя кем-то не взрослым и незрелым: память о кроткой дружбе. И теперь она унеслась куда-то в грозное небо. Потому что Нгуен окончательно и бесповоротно сошел с ума, потому что он смотрел, а глаза его безумно бегали в разные стороны, как это бывает у всяких потерявших рассудок. Некогда красивый человек превратился в заложника собственной злости и боли. И от этой мысли Чонгуку хотелось плакать. — О, еще прибежали, — весело сказал юноша, замечая, как две фигуры осторожно пробираются к их печальной компании, — мой никудышный бывший и старший братик этого жирного ничтожества. Чонгук и Намджун разом обернулись назад, а после услышали уходящий крик и красный смех. Подросток сразу же повернул голову обратно и заметил, как рука мальчика уплывает дальше по течению. Хосок тоже это увидел. И он никогда бы не стал собой жертвовать, но он сделал слишком много всего плохого, поэтому, не раздумывая, он бросился вниз с обрыва, уплывая вслед за братом в глупой надежде спасти его тогда, когда наводнение унесло за собой обломки всякой веры. Мальчик только лишь тяжело вздохнул, как вдруг почувствовал, что его оттягивают назад, а перед ним появляется большая широкоплечая фигура. Джин, пахнущий страхом и совсем немного болью, встал перед Чонгуком, чтобы защитить этого ребенка от всего, что мог выкинуть другой, еще более отчаянный Нгуен. — Джинни, а ты зачем пришел? Чтобы защитить убийцу, да? Люди такие забавные! — Послушай, — начал мужчина, — я понимаю твои чувства. Я понимаю, почему ты всех нас так сильно ненавидишь, но сдайся. Мы вызвали полицию, поэтому скоро тебя все равно арестуют. Судя по крикам, ты уже сам во всем признался, поэтому просто сдайся. Юноша резко схватился за голову, начиная бить себя по вискам и смеяться, все так же страшно, все так же отчаянно, напоминая тех людей из Камбоджи, которых загнали в тоннель и начали раздавливать танками. Из носа Нгуена неожиданно пошла кровь, и он стал кричать, вырываться из собственного тела — и всех, кто там был, захлестнула чужая боль, не имеющая веса и размеров. Чонгук слегка оттолкнул Джина и резко обнял бывшего друга. Потому что несмотря ни на что, они были близки. Потому что если никто никогда не будет никого жалеть, то таких обезумевших будет гораздо больше. И мальчик обнимал его, позволяя юноше топить свой крик и свою головную боль в его плечах. Джин со страхом смотрел на это, а после услышал тихое «прости меня, Нгуен». И Намджун тоже это услышал. И буря на секунду, казалось, стихла, воцарилось царство тишины. Чонгук положил свою руку на голову юноши и нежно его погладил, позволяя слезам литься по своим щекам. — Прости, что тогда я сказал ему остаться дома. Я знаю… Я знал, что его родители могут с ним что-то сделать, но все равно ему это сказал. И три года я пытался убедить себя в том, что это был не я. Но если ты действительно винишь меня, если я сделал тебе больно, то прости меня, пожалуйста… — Глупый мальчик, — сказал Нгуен ему в плечо и вознес нож над спиной подростка. Юноша уже был готов вставить лезвие по самую рукоятку в тело убийцы своего разума, но Джин подставил свою ладонь и силой сдержал ею удар, а после вырвал Чонгука из чужих объятий и прижал к себе. А Намджун, до этого стоящий в клетке своего страха, вдруг сверкнул глазами, сказал шепотом: «Я не позволю тебе заставлять страдать невинных». И, сжав кулаки, сорвался с места и, хватая Нгуена за воротник и сбрасывая и себя, и его в речной поток. Мужчина закрыл подростку глаза и тяжело выдохнул, наблюдая, как огромный отколовшийся от особняка пласт улетает вслед за ними. И тогда Джин понял: они не могли выжить. Намджун знал это еще тогда, когда только решился на этот прыжок: он уничтожил тех, кто уничтожил Пак Чимина и его мечту. Он отомстил. И теперь, возможно, он наконец выстрадал свое прощение, но сам учитель об этом уже никогда не узнает. — О-они умерли, да? — спросил Чонгук. — Тише, не думай об этом, — ответил Джин, чувствуя, как глаза мальчика под его ладонями наполняются слезами.

***

Хосок разбивал руками волны, чувствуя, как его ноги разрезает что-то тяжелое и что-то страшное, но не обращая на это внимание. Поток воды каждый раз предательски отталкивал его в сторону, но юноша не сдавался и продолжал отчаянно гнаться за братом, которого то закручивало в воронки, то опускало на дно. Хоа кричал и пытался протянуть руку к брату, то каждый раз их разделяли то тяжелые ветки, то камни, то гнусное течение, откидывающее их к болотам. Детектив видел, как вдалеке виднеется безопасный островок около шоссе, поэтому, вложив в свои руки все оставшиеся силы, он попытался подплыть еще ближе к мальчику, но юношу сразу же утянуло на дно. Он попытался выплыть, но его сбила огромная деревянная балка, отчего что-то в его руке болезненно хрустнуло. Но он думал, что не смог спасти Кая, не смог спасти сам себя, поэтому он не имеет права не спасти своего брата, он должен извиниться и должен снова сделать его счастливым, поэтому, превозмогая боль, Хосок вынырнул и все же наконец достигнул Хоа, а тот сразу же вцепился маленькими ручками в мокрую скользящую куртку. Выплывать было сложно, но на секунду детектив забыл об этом слове и все же смог вытащить брата на островок. Мальчик помог ему выбраться, придерживая его здоровую руку. — Хен, хен, ответь! — закричал Хоа, когда глаза юноши неожиданно закрылись. — Все в порядке. Теперь все будет хорошо, не бойся. Последним, что услышал Хосок прежде, чем потерять сознание, был звук полицейской сирены. Последним, что он почувствовал, были теплые объятия Хоа.

***

— Вот же сволочь, берет и не просыпается, будто бы и так мало времени зря убил, — возмущался Свинья, стоя над спящим коллегой. Еле-еле открыв глаза, Хосок начал щуриться от слишком яркого больничного света, но после приподнялся и впервые в жизни улыбнулся. Не страшно и грязно, а красиво. И все, кто были в палате, замерли от удивления: эти тонкие губы могли творить настоящие чудеса. Потому что юноша улыбался закатным солнцем, а лицо его напоминало спокойное, мирное море, по которому плавно плывут корабли. Ни атак, ни паники — одна лишь эта блаженная улыбка, растянутые в знаке вечности уста и мягкий лунный свет глаз. Хоа подорвался с места и набросился на брата, боясь, что его снова откинут, боясь, что тот его вновь ударит. Но детектив лишь погладил его по голове здоровой рукой, а после неожиданно прижал к себе со всей силы и спрятал свое покрасневшее лицо в мягкие волосы мальчика. — Прости меня, — прошептал он, — прости за все, что я сделал тебе, пожалуйста, я знаю, что я был самым худшим старшим братом на свете. И я злился, потому что тебя защитила та, кого больше всего хотел защитить я. Прости меня. Прости… Свинья посмотрел на стоящих у стенки Чонгука и Джина, а после, намекая им игрой бровей, вышел, чтобы не мешать братьям. Медсестра последовала их примеру и тоже удалилась, а в комнате вдруг воцарился самый настоящий рассвет: на стенах отразились его яркие лучи. И маем разгорелось солнце. Хосок обнимал своего брата, не зная, что ему еще сказать тогда, когда сказать хотелось очень многое. Он больше не хотел делать людей вокруг себя несчастными. Хоа слегка отодвинулся от детектива и вытер свои слезы. Потому что теперь мальчик точно знал, что он не одинок. — Я не знаю, как нужно обращаться с детьми, но… Давай попробуем стать друзьями вместе, хорошо? — улыбнулся юноша, отворачивая последний палец на здоровой руке. — Д-да, конечно, Хоби-хен, — мальчик радостно соединил их мизинцы в дружеском знаке обещания. — Я люблю тебя, Хоа. Подглядывая за братьями в щелочку на двери, Чонгук тоже слегка улыбнулся и уже хотел было направиться вдоль по больничному коридору, хотел вернуться в свой постылый пустой дом, но Джин осторожно взял его за руку и одним только своим взглядом попросил остаться. Подросток не хотел с ним разговаривать, даже несмотря на то, что мужчина спас его тогда, но все равно остановился, не вырывая своей руки. — Выслушаешь меня? — тихо спросил Джин, получая положительный кивок. — Тогда… Не знаю, захочешь ли ты остаться со мной, но тот поцелуй… Я действительно хотел поцеловать тебя. И сейчас я понимаю, что это было именно так. И я понимаю, что я должен отпустить свое прошлое. И ты точно знаешь, что это тяжело. Я не знаю, как мне отпустить память о Юнги, потому что я каждый день просыпался с мыслью о том, что он, вероятно, злился бы, если бы я полюбил кого-то другого. Но сейчас мне кажется, что он желал для меня только лучшего. Потому что он был безумно добрым. И вы совершенно разные. Он не был таким сильным, как ты, Чонгук. — Не надо о нем забывать. Надо просто принять факт его смерти и жить дальше. — Я знаю. И поэтому я отпустил его. Пусть он будет наконец спокоен. Этот котенок заслужил спокойствия, — Джин выдохнул, — ты… Ты сможешь дать мне второй шанс? — Смогу, — улыбнулся Чонгук и сам припал к чужим губам. «Прощай, Мин Юнги», — пронеслось в голове у мужчины. «Прощайте, мама, Тэхен и Нгуен», — прошептал сам себе подросток. Теперь они оба будут счастливы.