Шанс на выживание.

Год назад

Нижний Новгород

06.09.2017.

Я поднимаю скучающий взгляд на пожилую преподавательницу по биологии, что расхаживала туда-сюда перед доской и что-то говорила. Екатерина Андреевна скучна, так любит мораль, и из-за этой морали становится каменным изваянием. Высоким, статным, но каменным. Слева от меня на последней парте первого ряда сидел Миша. Он вдруг повернулся ко мне и начал разглядывать, не слушая слова учительницы. – Рыжая! Я отрываю глаза от тетради и смотрю на него. Его дотошная улыбка сдавливает виски, отдаётся эхом в голове и перекрывает доступ кислороду. – Я не понимаю, у тебя нервный тик или ты мне подмигиваешь, – шепчу в ответ, чуть наклонившись к парте. – Блять, Сивацкая. – он закатил глаза и, подхватив свою тетрадь, быстро пересел ко мне за парту. – У меня для тебя предложение. – Какое? – я снова взяла ручку и начала обводить квадратики в тетради, делая вид, что усердно конспектирую. – Давай после школы тебя провожу. – Миша качнул головой, крутя в руках мой карандаш. Я хмыкнула: – И Рассомахина с нами потащишь? – Анисимов, ты почему без разрешения пересел? – вдруг спросила Екатерина Андреевна, сложив руки под пышной грудью и оперевшись поясницей об учительский стол. – Ну, она меня позвала. – Миша невозмутимо пожал плечами и положил карандаш на мою тетрадь. Я удивлённо вскинула брови, задыхаясь от возмущения, и посмотрела на парня. – А если она тебя замуж позовет, тоже пойдешь? – издевательски поинтересовалась Екатерина Андреевна. – Да, – кивнул он, после чего по кабинету пронеслись смешки. – Ты чё, дурак? – тихо спросила я, склонив голову ниже. Учительница вздохнула, закатила глаза и села за стол. Миша лишь снова пожал плечами и улыбнулся.

∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°

Нижний Новгород

13.09.2017.

Почти весь зал кинотеатра пустовал. Огромное помещение, наполненное приглушённым гулом колонок и тусклым светом рекламных роликов, казалось слишком большим для тех нескольких человек, что пришли на вечерний сеанс. Мы устроились на шестом ряду – достаточно далеко от экрана, чтобы не уставали глаза, и достаточно высоко, чтобы чувствовать себя отрезанными от остального мира. Ряды впереди тонули в полумраке, красные кресла казались бесконечными, а воздух пах сладким попкорном, пылью и холодным кондиционером. Где-то далеко внизу кто-то негромко кашлянул. На экране мелькали слишком яркие кадры рекламы, музыка звучала слишком громко, но фильм с первых же минут оказался невыносимо скучным. Герои что-то говорили, куда-то бежали, драматично смотрели друг на друга, а я ловила себя на том, что совершенно не могу сосредоточиться на происходящем. Я украдкой посмотрела на Мишу. Он расслабленно сидел, откинувшись на спинку кресла, но по прищуренному взгляду было видно: ему тоже совершенно неинтересен фильм. Наши глаза встретились, и уголок его губ дёрнулся в усмешке. – Слушай... – шепчет он мне прямо на ухо. Его голос прозвучал совсем тихо, почти растворившись в шуме фильма, но я всё равно вздрогнула. Тёплое дыхание коснулось кожи, а губы случайно задели мочку уха, и по телу сразу пробежала короткая дрожь. Сердце почему-то сбилось с привычного ритма. Я испуганно повернулась к нему. Миша смотрел спокойно. Он поднял левую руку и взял меня пальцами за подбородок. Большой палец коснулся щеки, и он неторопливо повернул мою голову обратно к экрану, напоминая, что вокруг всё ещё люди, фильм, темнота кинозала. От этого жеста внутри всё перевернулось ещё сильнее. Я растерялась настолько, что даже сглотнуть не смогла. В горле застрял сухой ком, а ладони вдруг стали горячими. Распахнув глаза, я уставилась на экран, где герой фильма что-то напряжённо говорил своей спутнице, но слова до меня больше не доходили. Я вообще почти перестала понимать, что происходит вокруг, потому что слишком остро чувствовала Мишу рядом. Чувствовала тепло его плеча, лёгкий запах парфюма, и слышала его спокойное дыхание совсем близко. Когда его рука медленно легла на мою ногу, я снова вздрогнула. Его ладонь была тёплой. Она не двигалась, просто лежала чуть выше колена, но от этого становилось только хуже. Или лучше. Я уже не понимала. В груди стало тесно, будто воздуха внезапно перестало хватать. Кажется, я начинала понимать, к чему всё идёт. Я закрыла глаза и попыталась медленно выдохнуть, но дыхание всё равно сорвалось. Пальцы дрогнули на подлокотнике кресла, и тогда Миша осторожно взял меня за руку. Его пальцы медленно скользнули между моими, переплетая их так естественно, словно так и должно было быть. Я почувствовала, как он сжал ладонь, и от этого движения внутри стало совсем тихо – только тяжёлый стук сердца и странное болезненное тепло, разливающееся по всему телу. На экране продолжался фильм, в зале всё так же мерцал холодный свет, кто-то тихо шуршал упаковкой от чипсов, но для меня весь мир в тот момент сузился до его руки в моей.

∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°

Нижний Новгород

20.09.2017.

За десять минут до звонка сидели на химии, делая вид, что слушаем объяснения, хотя весь класс уже мысленно был дома. За окном сияло такое тёплое осеннее солнце, что смотреть на доску казалось настоящим преступлением. Золотистый свет ложился на парты, тетради и волосы одноклассников, а за стеклом лениво качались пожелтевшие деревья. Миша наклонился ко мне через проход и тихо, почти одними губами, спросил: – Свалим? Я сначала только посмотрела на него, не веря, что он говорит серьёзно. Но в его глазах уже плясал знакомый азарт, из-за которого обычно всё и начиналось. – С последнего? – так же тихо уточнила я. Он усмехнулся. – Ага. Ну не сидеть же ещё сорок минут в этой дыре. Миша быстро поднялся сразу после звонка. Я выждала пару секунд, стараясь выглядеть спокойной, хотя сердце уже колотилось от волнения, и тоже встала из-за парты. Коридоры школы встретили нас привычным гулом. Мы бегом спустились по лестнице на первый этаж и вышли на улицу, где стояла удивительно тёплая осень. Не та сырая и холодная, от которой мёрзнут пальцы, а мягкая и солнечная. Мы вышли за территорию школы, где между старыми пятиэтажками пряталась маленькая детская площадка. Она была пустой – дети ещё не вернулись из садиков и начальной школы, поэтому вокруг стояла спокойная тишина. Я уселась на старые качели, оттолкнулась носком кед от земли и медленно закачалась. Цепи тихо поскрипывали, солнце слепило глаза. Достала сигарету, щёлкнула зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью от лёгкого ветра, и сделала первую затяжку. Дым медленно растёкся по воздуху, растворяясь в золотом свете. Миша стоял рядом, засунув руки в карманы толстовки. Солнце падало ему на лицо, подсвечивая тёмные волосы и прищуренные глаза. Он смотрел куда-то в сторону школы, будто всё ещё ждал, что за нами сейчас выбежит завуч. – Если математичка спалит классухе, что нас не было, нам пиздец, – пробормотала я после очередной затяжки. Миша усмехнулся и пнул носком кроссовка сухой лист. – Не «если», а когда. – Очень обнадёживающе. Я выдохнула дым в сторону и сильнее качнулась вперёд. – Она и так меня ненавидит, – продолжила я. – После прошлого раза вообще смотрит так, будто готова лично выгнать меня из школы. – Да ладно тебе, – хмыкнул Миша. – Она всех ненавидит. – Тебя особенно. – Потому что я красивый. Я не сдержала смешка и покачала головой. Он посмотрел на меня с довольной улыбкой, от которой внутри почему-то всегда становилось теплее. Потом подошёл ближе и облокотился рукой о металлическую стойку качелей рядом со мной. – Слушай, если что, скажем, что тебе стало плохо, а я тебя провожал, – предложил он. – Ну да. И почему тогда у меня сигарета в руках? Миша на секунду задумался. – Для обезболивания. Я тихо рассмеялась, опуская голову. От смеха сигаретный дым сорвался с губ рваным облаком. Ветер шевелил волосы, солнце приятно грело кожу, и в тот момент всё казалось каким-то удивительно лёгким. Миша смотрел на меня сверху вниз, щурясь от солнца, а я медленно качалась вперёд-назад, чувствуя странное спокойствие. Даже мысль о том, что завтра нас наверняка вызовут к директору, уже не пугала так сильно, потому что сейчас это казалось неважным. Я сделала ещё одну затяжку, стараясь занять себя хоть чем-то, лишь бы не поднимать взгляд. Но всё равно ощущала, как Миша смотрит на меня. Качели вдруг остановились. Я даже не сразу поняла, что это он придержал их рукой за цепь. Подняв глаза, я встретилась с ним взглядом. Он смотрел спокойно, слегка прищурившись, но в его глазах больше не было привычной насмешки или лёгкости. – Что? – спросила я, хотя сама едва услышала свой голос. Миша ничего не ответил и сделал ещё полшага ближе. Теперь между нами почти не осталось расстояния. Я почувствовала запах его толстовки, тепло его дыхания, увидела, как ветер растрепал его волосы. Моя рука с сигаретой дрогнула, и пепел осыпался вниз. А потом Миша наклонился ко мне. Когда его губы коснулись моих, мир вокруг резко стих. Не было больше ни двора, ни школы за спиной, ни скрипа качелей, ни далёкого шума машин. Остался только наш первый поцелуй. От неожиданности я задержала дыхание. Пальцы сильнее сжали сигарету, которая всё ещё тлела между ними, обжигая кожу тонким жаром, но я даже не почувствовала этого. Губы Миши были тёплыми. Он целовал меня очень осторожно, словно сам до конца не верил, что это происходит. Медленно, несмело, но так, что у меня внутри всё начинало дрожать. Я прикрыла глаза. Сердце громко и быстро колотилось где-то в горле. В груди стало тесно от эмоций, которых оказалось вдруг слишком много. Миша наклонился ниже, и я почувствовала, как его ладонь осторожно легла на край качелей рядом со мной, будто он боялся спугнуть меня даже движением. Поцелуй длился всего несколько секунд, но мне показалось – целую вечность. Когда он медленно отстранился, между нами осталось всего несколько сантиметров. Я всё ещё сидела неподвижно, ошеломлённая, с полусгоревшей сигаретой в пальцах и совершенно спутанными мыслями. Миша смотрел на меня так же внимательно, как до этого, а потом растерянно усмехнулся. – Кажется, теперь нам точно пиздец, – негромко сказал он, и только тогда я нервно рассмеялась, наконец вбирая в лёгкие воздух, который всё это время забывала вдыхать.

∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°

Нижний Новгород

01.10.2017.

Моя голова покоится на его коленях, пока Миша, читая книгу, свободной рукой перебирает мои волосы, путаясь в них тонкими пальцами, а я жмурюсь на солнце, что столбом света проникает сквозь огромное окно его комнаты. – Эй, – зову я, тыкая пальцем в жесткий переплет книги. Он отводит её в сторону и смотрит на меня, приподняв густую бровь. – Я мороженое хочу. – Перехочешь, – бросает он и разочарованно возвращается к чтению, зря потратив время на такую бессмыслицу, как мои хотелки. – Не будь такой жопой, – хмурюсь я, делая тон, как у обиженного ребенка, и снова стучу по обложке ногтем, словно дятел. – Ну чего тебе? – со вздохом сдается Миша и, отложив книгу, снова смотрит на меня. Молчу. Вскидывает брови. – Долго молчать будем, мелочь? Надув губы, поворачиваюсь на бок так, чтобы быть к нему спиной, но моя голова все еще лежит на его коленях. Рыжие волосы, на солнце отливающие в огненный, резко контрастировали с его чёрными спортивными штанами. – Ну и чё ты? – подобно мне минуту назад, тыкает пальцем в моё плечо. Дергаю им, чтобы разорвать прикосновение. – Я мороженое хочу, – повторяю я и сажусь на кровати, отмечая, что после его махинаций с моими волосами, они превратились в гнездо. Оставив попытки реабилитировать их, поворачиваюсь к Мише. – И что? – Давай купим. – Сама в магаз пойдешь. – Я сама не умею. С тобой хочу. – Ой, бля-я, – недовольно тянет он и встает с кровати. Тащится в другой конец комнаты, раскрывает шкаф и выуживает оттуда черные джинсы и рубашку. – Ну и что палишь, м? Одевайся. Довольная, я вскакиваю с кровати и быстро натягиваю его толстовку. Не снимая капюшон и оставляя волосы нелепо торчать наружу, подхожу к нему, пока он с сосредоточенным видом застегивает пуговицы на рубашке. Наконец, Миша замечает меня, и его руки останавливаются, не застегнув две верхние пуговицы. Надув губы, встаю на носочки и тянусь к нему, чтобы чмокнуть, но он лишь хватает за шнурки на толстовке и тянет вниз, из-за чего капюшон сужается, и я не вижу ровным счетом ничего, но чувствую, как он победно улыбается и шаркает в коридор. – Ты дебик. – звучит как-то даже больше забавно, нежели обиженно. – Нечего мои шмотки таскать, – бросает он, засовывая ногу в один из высоких красных «Конверсов», но тут же выдергивает её и тянется к другому, на несколько размеров больше. – Сивацкая, я сколько раз говорил, чтобы ты свою обувь рядом с моей не ставила? – Хватит ворчать, – хмыкаю я и, завязывая шнурки, смотрю, как он натягивает джинсовку. – Ты прям так пойдешь? – спрашивает Миша, отворачиваясь в поисках ключей. – Может, олимпийку мою наденешь? – Не, – морщусь я, выпрямляясь. – Пошли. В магазине на удивление мало людей – четверг, семь часов вечера. На улице прохладный май, солнце и прекрасная погода. – Слышь, – зовет он по ту сторону стеллажа, пока я думаю: взять обычное овсяное печенье или с шоколадом. Выбор очевиден. Беру с шоколадом. – Тут энергосы по скидке. Тебе не берём. – Ты охренел? – спрашиваю я, не отрываясь от упаковки печенья. – Маленькая ещё энергосы пить, – доносится с той стороны. Проходящая мимо женщина с тележкой посмотрела на меня, как на умалишенную. – Ну че ты там завис? – обогнув стеллаж, чуть ли не налетаю на него. В корзину падает четыре банки классического «Монстра». – Да ты уссышься, братан. – Если только вместе с тобой, – отрешенно говорит он и, забирая у меня корзину, смотрит по сторонам и начинает идти в сторону молочки. – Половина твоя. – Спасибон, – киваю я, хотя знаю, что он этого не видит. – Красное бери, че ты думаешь? – На цену смотрел, – оправдывается Анисимов и бросает в корзину бутылку молока с красной этикеткой. – Всё, пошли. Дорога до его квартиры заняла не больше десяти минут. Подъем на лифте, очередная фотка в зеркало под его недовольное фырчание «Да у меня как-будто скунс на башке, убери камеру. Настя, камеру у-бе-ри». – Чего-то не хватает, – задумчиво говорит Миша, оглядывая продукты, лежащие на кухонном столе. – М? – поворачиваюсь к нему, попутно откусывая от печенья, и тоже смотрю на стол. – Блин... – ...мороженое забыли, – заканчивает он и смотрит, как я глупо улыбаюсь. Миша начинает смеяться, приближаясь, чтобы обнять или поцеловать. – Я хаваю, ты чё. – продолжив прожевывать печенье, усмехаюсь и отстраняюсь. – Ну и иди нахер. И только хочет свалить в свою комнату, прихватив энергетик, как из кармана его джинс раздаётся настойчивая вибрация. Глянув на экран телефона, а потом на меня, Анисимов быстрым шагом ушёл с кухни. Банка энергетика осталась стоять на столе среди продуктов.

∘⁠˚⁠˳⁠°∘˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°

Нижний Новгород

21.12.2017.

В кабинете истории стояла тяжёлая тишина, нарушаемая только скрипом ручек по бумаге да редким покашливанием кого-то с последних парт. Учительница сидела за своим столом, лениво перелистывая какие-то бумаги и время от времени поднимая взгляд поверх очков, проверяя, не списывает ли кто-нибудь. Но мне было плевать на контрольную. Я уже минут десять не могла написать ни строчки, потому что Миша уже несколько дней вёл себя так, будто меня вообще не существовало. Он не отвечал нормально, не смотрел в глаза, отстранялся от любого прикосновения, а вчера вечером вообще вытолкал меня из квартиры, не объяснив ни слова, и это молчание медленно сводило меня с ума сильнее любого крика. Я сжала ручку так сильно, что побелели пальцы, потом всё-таки повернулась к нему. – Миш, что случилось? – шёпотом спросила я. Он даже головы не поднял. Продолжал смотреть в свой листок, быстро что-то записывая. Я почувствовала, как внутри начинает закипать раздражение вперемешку с тревогой. – Миша. На этот раз он резко повернулся ко мне. – Чего тебе? – раздражённо бросил он. Его тихий шёпот прозвучал слишком резко в этой тишине, словно стеклом по коже. Я вздрогнула от его тона. Никогда раньше он так со мной не разговаривал. – Ответь. Миша шумно выдохнул через нос и провёл ладонью по лицу. Видимо, я была последним, что он сейчас способен выдержать. – Ничего, ясно? Ничего случилось! Он говорил тихо, чтобы не услышала учительница, но в каждом слове звенело такое напряжение, что у меня внутри всё болезненно сжалось. Я смотрела на него и не узнавала. Под глазами залегли тени, волосы растрёпаны сильнее обычного, а пальцы нервно постукивали ручкой по краю парты. – Тогда почему ты выпер меня из квартиры? Миша резко повернул голову в мою сторону. В его взгляде вспыхнуло что-то опасное – злость или отчаяние. – Сивацкая, ты можешь зафигачить самовоспламеняющийся коктейль Молотова прямо на уроке химии, но ты не можешь помолчать?! Несколько человек впереди обернулись. Учительница недовольно подняла глаза, но пока ничего не сказала. Я почувствовала, как щёки обожгло жаром, но отступать уже не могла. – Не могу! – ответ вырвался слишком быстро. Миша зло усмехнулся. – И почему же? Я устало потёрла висок, чувствуя, как внутри всё начинает ломаться от напряжения. Голова гудела, в груди нарастала паника. – Мой ответ тебе не понравится, – тихо ответила я. Между нами повисла пауза. Я смотрела на него и видела, как он избегает моего взгляда. Как напрягается его челюсть. Как слова действительно вертятся у него на языке, но он не может заставить себя произнести их вслух. – Говори уже, – шёпотом добавила я. – Мне нужна любая правда. На этих словах что-то в нём окончательно ломается. Я увидела это мгновенно – он резко отвёл взгляд, сжал ручку и тихо выругался себе под нос. После этого холодно произнёс: – Отвали и держись от меня подальше. Эти слова ударили сильнее пощёчины, словно внутри меня мгновенно всё покрылось тонкой коркой льда. Каждая клеточка тела болезненно сжалась. Я даже вдохнуть нормально не смогла. Миша наконец посмотрел прямо на меня, и от этого взгляда стало только хуже, потому что за злостью в нём пряталось что-то ещё. Что-то тяжёлое и болезненное. Но он всё равно отвернулся. Резко поднялся из-за стола, так что ножки стула громко скрипнули по полу, схватил свои листы, быстрым шагом подошёл к учительнице и бросил контрольную ей на стол. – Миша! – возмущённо начала она, но он уже не слушал. Дверь кабинета с грохотом захлопнулась за его спиной. В классе снова воцарилась тишина, только теперь она была какой-то оглушающей. Я опустила взгляд на свою контрольную. Буквы расплывались перед глазами.

∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°

Нижний Новгород

19.01.2018.

Я натягиваю рукава свитера до кончиков пальцев, потому что знобит. Стук ложек о тарелки, голоса одноклассников и других школьников – все это сливается в один мерный и ровный гул. Я верчу в пальцах вилку, тихо злясь на себя за то, что вообще приперлась на завтрак. Есть не хочется, а лицезреть все эти рожи... Правда, Лера как провалилась. Наверное, опять засела в кабинете, но кому какая... Додумать я не успеваю, потому что слева на лавку плюхается Денис, улыбается мило и как-то лукаво. – Доброе утро, Сивацкая. Что, кусок в горло не лезет? И столько в этой фразе участия и одновременно веселья, что я стискиваю пальцы, лишь бы не воткнуть злосчастную вилку в руку этого злосчастного парня. – Рассомахин, какого черта тебе нужно? – недовольно спрашиваю я. Вздергиваю бровь, делая вид, что не смотрю в сторону экс-врага. Накалываю на вилку что-то из собственной тарелки, закидываю в рот и тщательно жую, вообще не чувствуя вкуса. Словно кусок пергамента. В этот же момент с другой стороны от меня отпускается Миша. Почему-то дышится легче, когда я понимаю: волнуется. Холодная ладонь касается колена под столом, и я вздрагиваю, роняя вилку. Оттолкнуть, отпихнуть, плюнуть в лицо. Да что он о себе возомнил?.. Миша опускает руку, чтобы потихоньку осуществить задуманное, но мои пальцы уже тянутся к его руке. Несмело, трепетно. И сердце пропускает удар, а ладони потеют, и хочется долбануть его по голове вот прямо сию же секунду, чтобы не смел издеваться. – Анисимов, что ты... – Молчи, – прошипел он. – Сейчас мы встаем и идем в холл, ясно? Он встаёт на ноги и неспеша направляется к выходу из столовой. Поймав на себе несколько взглядов, я выскакиваю из-за стола и бегу прочь. – Ты можешь наконец объяснить, что с тобой происходит? – резко спросила я, едва оказавшись в холле. – Господи, Сивацкая... – выдохнул он и провёл ладонью по лицу, словно смертельно устал. От его взгляда стало не по себе. Холодного такого, уставшего. Чужого. – Перестань глазеть на меня в школе, – бросил он. – И хватит спрашивать у всех подряд, всё ли со мной нормально. Я нахмурилась. – Я спрашиваю, потому что мне не плевать. – А мне плевать, ясно? Я почувствовала, как внутри всё болезненно дёрнулось, но всё равно шагнула ближе. – Ты ведёшь себя, как мудак. Я хотя бы имею право знать, почему? – Нет, не имеешь. Между нами повисла тишина, натянутая до предела. Я смотрела на него и пыталась найти хоть что-то знакомое в этом лице – того Мишу, который целовал меня на детской площадке, смеялся со мной, держал за руку. Но сейчас передо мной стоял совершенно другой человек. Он отвёл взгляд в сторону и усмехнулся. – Слушай, давай без драм, ладно? – холодно спросил он. – То, что было между нами... это просто интрижка. У меня выбило воздух из лёгких. На секунду показалось, что я просто ослышалась. – Что? – выдохнула я едва слышно. Миша посмотрел прямо мне в глаза и повторил уже чётче: – Интрижка. Ничего серьёзного. Каждое слово резало изнутри. Я почувствовала, как в груди мгновенно разливается что-то жгучее – не боль даже, а ярость вперемешку с унижением. Горло сдавило так сильно, что стало трудно дышать. – Да пошёл ты нахуй, Анисимов, – зло бросила я, стараясь заглушить в себе ноющую обиду. Он дёрнулся от этих слов, отпрянул на полшага назад, будто я ударила его не словами, а чем-то гораздо сильнее. Именно тогда я подняла взгляд и увидела его глаза, в которых плескалась настоящая ярость. Она буквально сочилась из него – напряжённая челюсть, резко заострившиеся скулы, взгляд, от которого внутри всё сжималось. Я сама не поняла, как вскинула руку. Наверное, хотела дать ему пощёчину, чтобы хоть как-то выплеснуть всё это, но ударить не успела. Миша перехватил моё запястье так быстро, что я даже не сразу осознала произошедшее. Его широкая ладонь обвилась вокруг руки, пальцы с силой сдавили нежную кожу. Хватка оказалась такой жёсткой, что у меня перехватило дыхание. Казалось, ещё немного, и он действительно сломает мне руку. – Не смей, – тихо произнёс он. Я попыталась выдернуть руку, но он только сильнее сжал пальцы. Боль прострелила запястье тонкой вспышкой. Мы стояли слишком близко друг к другу. Я чувствовала его тяжёлое дыхание, видела, как у него дёргается челюсть от напряжения. В его глазах всё ещё кипела ярость, но под ней было что-то ещё. Что-то надломленное, даже отчаянное, и именно это пугало сильнее всего. – Отпусти меня. Он не двигался. – Кхм. Прошу прощения. – Что!? – рявкнул Миша, резко оборачиваясь. Географичка стоит у распахнутой настежь двери, выгибает брови, рассматривая нас поверх очков, и странно поджимает губы. Миша отпрянул от меня. – У вас сейчас будет география или я что-то путаю? Мы согласно киваем, и удовлетворенная учительница идет в сторону лестницы. Я отступила назад, прижимая руку к себе. На коже уже проступали красные следы от его пальцев. Миша посмотрел на них и впервые за весь разговор его лицо дрогнуло. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы я поняла: ему тоже больно. Просто он почему-то решил уничтожить нас раньше, чем это сделает что-то другое. – Я с тобой ещё не закончил, Сивацкая, – произносит он и уходит прочь. Я с тобой тоже, Анисимов. Мы не закончили этот разговор.

∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°

Нижний Новгород

20.02.2018.

Я уверена, что во всём мире только Анисимов умеет так жарко целовать, кусать и вылизывать мои губы, а через несколько месяцев так потрясающе правдиво скривить красивое лицо в ненавистной гримасе и ядовито выплюнуть под ватные ноги «Хули вылупилась, Сивацкая? Брысь с дороги». Я примерзаю к месту, не в силах оторвать болезненный взгляд от такого незнакомо-знакомого лица, что снова пропиталось слоями льда и холода. Мне бы впору давно привыкнуть, давно уяснить эту простую схему, где я – лишь крошечная кукла в длинных пальцах кукловода. – Охренел так со мной разговаривать, Анисимов? – зло бросаю я, но взглядом умоляю быть рядом, чтобы хоть раз проснуться в тёплом кольце вечно холодных рук. – Мало тебе тупости, теперь глухота одолела? Съеби с дороги, Сивацкая. Совсем другой голос, полный совсем других ощущений. Скрипит, чуть надавливает на гласные, толкая сквозь сжатые губы, которые я помню совсем другими: расслаблены, распахнуты навстречу, что-то шепчут над ухом. Боже, всегда так невероятно быстро опухают от жадных, клеймящих поцелуев, с которыми я несла всю свою боль и ненависть, выливая прямиком в его чуть хрипящее горло. – Прекрати так разговаривать. – Лера передёргивает хрупкими плечами. – Это не смешно. Миша всматривается в мое лицо на двадцать семь секунд дольше, чем я смогла бы стерпеть, а потому срываюсь с места. И успеваю слишком ясно услышать шаги Анисимова, который, конечно, не бежит за мной, а уходит в обнимку с девочкой из параллельного класса.

∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°

Нижний Новгород

05.04.2018.

Миша избегает меня ровно столько, чтобы я успела сойти с ума. Чтобы это безумие успело съесть меня изнутри, прожрать огромную дыру ровно между рёбер. Чтобы оно свернулось там колючим комком нервов и страха, что впивается острыми краями, вгрызается, срывает с костей плоть неровными кусками и заставляет мое сердце перемалывать густой пепел, что теперь течёт по венам. Чсы напролёт я верчу в голове один единственный вопрос: «Почему я его жду?». Сижу на качелях, где мы впервые поцеловались, прокручивая каждый момент, каждую стычку, каждый взгляд Миши с таким маниакальным усердием, что под конец дня ломят виски. Я прихожу сюда каждый день и, кажется, именно сегодня исчезает надежда (стыдливо спрятанная, но сих пор живая), что Миша может вернуться. Прийти сюда после уроков, как много раз до этого, увидеть, что я, как всегда, пришла намного раньше. Я могу часами вспоминать каждую из, брошенную им, фраз. Чувствовать, как вертит от этого кишки, как впиваются иглы под кожу, как с хрустом ломает позвоночник. И продолжать лелеять каждое слово. Болеть ими, заучивать наизусть, шептать себе под нос, распарывать раны, которыми он награждал меня так щедро, так упоительно, а потом скулить до самого утра, представлять, как касаются лба его руки, как заползают под рёбра, в самое сердце. Я всё же решаю дойти до его дома. Подъездная дверь открыта, и я ныряю внутрь, а после быстро поднимаюсь на нужный этаж. Замираю у порога, с поднятой рукой, что лишь слегка касается двери кончиками дрожащих пальцев. Я ещё не понимаю, но уже дрожу всем телом, потому что где-то глубоко, где-то под самой коркой, я уже знаю, что именно слышу за дверью, и всё равно стучу. По ту сторону слышится недовольное рычание, что бьёт под дых и срывает кожу с накалённых костей. Рычание, что узнаю, услышу в полубреду, в беспамятстве, при смерти. Я изучила его до каждого полутона, до малейших вибраций голоса, до того самого хрипа, что впивается в память и обещает преследовать каждую ночь. Дверь распахивается так резко, что я вздрагиваю, медленно плывя мутным взглядом вверх по застывшей фигуре. Миша замирает на пороге. И мне, уже неважно, почему он так зол. Почему пялится своими сраными глазами так уничтожающе, почему хмурит брови, почему, блять, вообще стоит передо мной, сжимая пальцы в кулаки и дыша так хрипло и яростно, что в какой-то момент и вправду становится страшно. Девочка из параллельного класса выглядывает из-за его спины, проскальзывая в подъезд и недовольно цокая языком: – Эй, ты что, подслушивала? Какая мерзость! – Уйди, Лиз, – его шёпот прошибает до костей, тихий, ледяной, а глаза продолжают осматривать меня, ощупывать плечи и скулы, всматриваться в мои глаза с такой извращённой злобой, что впервые захотелось попросить его не смотреть. Вообще никогда. – Миша? – Просто, блять, уйди, – шипит и скалится, всего на несколько секунд поднимая взгляд на неё. – Вон пошла. – Мудак, – в сердцах бросает она, стуча каблуками по лестнице. А я впервые с ней согласна. – Какого хера ты делала здесь? – выплёвывает каждое слово, режет ими, а я вдруг понимаю, что не больно. Что во мне уже ничего нет. Умерло. – Я тебя спрашиваю, Сивацкая. М? Скажи мне, – хватает вдруг за грудки и рывком заставляет приблизиться. – Посмотри на меня! – встряхивает, толкая к стене, снова трясёт, больно сжимая плечи длинными пальцами. – Сивацкая, я с тобой говорю. Какого черта ты здесь забыла? – Ты трахал её? – спрашиваю хриплым шепотом, продолжая сверлить взглядом уголок его губ. Я вижу, как изгибается в ярости верхняя, обнажая зубы. Вижу, как скалится зверем, как пульсируют жилки, как режут лицу морщинки от самого носа. – Я тебя должен был спросить, да? – шипит, словно змея, приближаясь и нажимая всем телом. – Я предупреждал, говорил тебе, Сивацкая, сотню раз говорил, что это ничего не значит. Я запретил сюда приходить, запретил совать свой дурацкий нос в мои дела, разве нет? Ну же, – снова встряхивает, совсем слегка, внезапно опускает голову и почти касается губ губами. – Посмотри на меня, – ловит мой взгляд и ударяет такой необъятной тоской, что я задыхаюсь. – Видишь, что делаешь со мной? – отпускает куртку, скользит руками вверх по плечам к шее, зажимая лицо ладонями. – Разве не видишь, что делаешь со мной, Сивацкая? – Отпусти, – толкаю несмело, чуть упираясь кулаками в живот. – ...Ничем, блять, не вынуть. Хоть половину школы перетрахай, а всё равно твои глаза мерещатся, – шепчет, словно в бреду, касается горячим лбом моего лба и выдыхает в самые губы. – Зачем ты пришла сюда? Понравилось, что услышала, а? – А ты хотел этого, да? – внезапно появляются силы и хватает смелости. Я отталкиваю его со всей силы, и Миша отлетает прочь, прикладываясь плечом к противоположной стене. – Отлично, Анисимов! Сработало. Всё, что между нами было – не всерьёз, да? Отлично! Нахуй тогда пошёл. Хватит с меня. Я срываюсь с места, лечу по лестнице, почти успевая выбежать из подъезда, когда Миша нагоняет меня и хватает за край рукава. Толкает на себя, разворачивает лицом к лицу и прижимает губы к моим губам. – Нет! – кричу я, отстраняясь и ударяя по лицу. Миша теряет равновесие, тяжело опираясь о стену рукой, смотрит хмуро исподлобья, облизывая рассечённую губу языком. И, стоит замереть на мгновение, как он хватает за руку, тянет на себя и больно сжимает пальцами подбородок. Заставляет видеть кровь на его лице. – Довольна теперь? Отпустило? – Ты не имел права! – у меня не хватает сил, голос хрипит и срывается на каждом слове. – Не имел хренова права! – Сивацкая... – И говорить о любви тоже... Ты не имел права говорить мне, что любишь. Даже для тебя, Анисимов, это слишком, понимаешь!? – Сивацкая. – Хватит с меня, ясно? Всё, конец, Анисимов! Пошёл к чёрту. Тебя и игры твои сраные – к чёрту. Ненавижу, даже не представляешь, как ненавижу тебя! – Си-вац-кая. – Отпусти. – Насть, – заставляет остановиться. Это тихое, почти на грани слышимости, горячее «Насть», заставляет замолчать и поднять глаза. – Уходи. Я слышу, как внутри меня скребут по полу щепки, как хрустят балки, чешут бока разбитые камни, медленно ползут по пыли, крошкам и щебню. Я честно пытаюсь почувствовать ноги, которые стали ватными. Нужно уйти. Просто повернуться к нему спиной и двинуть отсюда. Оставить этот эпизод одним из тех воспоминаний, которое будет храниться под корочкой мозга. Ужасное, безрассудное воспоминание.  Я срываюсь с места, вылетаю из подъезда и бегу прочь.

∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°

Наши дни

Омская область

11.11.2018.

Антон молча слушал, не перебивая и не вставляя бессмысленных фраз утешения, которые обычно только сильнее раздражают. Он сидел рядом, опираясь локтями на низкий металлический бортик крыши заправки, и время от времени переводил взгляд то на меня, то куда-то в темноту за трассой. Ночь окончательно сгустилась над лесом. Деревья вокруг заправки превратились в сплошную чёрную стену. Ветер пробирался под одежду, пах бензином, сырой листвой и сигаретным дымом. Я сидела прямо на краю бетонного выступа, подтянув колени к груди, и машинально крутила в пальцах почти догоревшую сигарету. Когда я закончила рассказывать про Мишу, Антон ничего не сказал. Молча докурил сигарету и щелчком отправил окурок вниз. Маленький оранжевый огонёк прочертил короткую дугу в темноте и исчез где-то на асфальте возле заправки. Несколько минут он молчал, обдумывая мои слова. Его пальцы лениво постукивали по металлическому бортику крыши, а взгляд оставался серьёзным и неожиданно внимательным. Наконец, он повернул голову ко мне. – То есть, вы несколько месяцев встречались, а потом он без причины бросил тебя? От этих слов внутри снова неприятно кольнуло. Даже сейчас, произнесённое вслух чужим человеком, это звучало как какой-то абсурдный бред. Я медленно выдохнула и опустила взгляд вниз, на уголёк тлеющего окурка на асфальте. – Ну как без причины... – возразила я. – Он сказал, что всё, что между нами было – всего лишь интрижка. На последних словах голос всё-таки дрогнул. Я сама это почувствовала и сразу отвернулась в сторону, делая вид, будто меня вдруг заинтересовала пустая трасса вдали. Антон недоверчиво усмехнулся. – Это бред, а не причина. Я нервно хмыкнула, обнимая колени крепче. – Спасибо, очень помогает. – Нет, серьёзно, – продолжил он, нахмурившись. – Люди не ведут себя так, как ты описываешь, если им просто плевать. Наверное, у него что-то случилось. Я прикрыла глаза и устало запрокинула голову назад, чувствуя, как холодный ветер касается лица. Перед глазами снова вспыхнул тот пустой школьный холл. Мишина злость, его пальцы на моём запястье, холодный голос. «Интрижка». В груди неприятно сжалось. – Ага, – пробормотала я. – Повреждение мозга... Антон тихо рассмеялся. Я покосилась на него. Он сидел рядом, засунув руки в карманы кожанки, и улыбался уголком губ, глядя куда-то вперёд. – Слушай, – начал он уже спокойнее. – Я, конечно, не эксперт по чужим драмам... Но обычно, когда человеку всё равно, он не устраивает сцен и не психует. Я невесело усмехнулась. – Ты просто не видел, как он психовал. – Я видел парней и похуже. – Сомневаюсь. Мы замолчали. Тишина между нами больше не казалась неловкой. Ветер гулял по крыше заправки, холодя пальцы и шевеля выбившиеся пряди волос. Несколько минут Антон явно колебался, будто не был уверен, стоит ли вообще что-то говорить, но потом всё-таки произнёс: – Можно задам вопрос? – Конечно, – устало отозвалась я. – Лера рассказала, что её родители погибли в первый же день эпидемии. У Дениса исчез отчим... – начал он осторожно. – Но насчёт тебя и Миши она ничего не сказала. На последних словах я замерла – он случайно нажал на старую рану, которая вроде бы уже перестала кровоточить, но всё ещё болела от любого прикосновения. – Это неудивительно, – я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. – Моя мама погибла при взрыве медицинского центра. Антон ничего не ответил, и я была благодарна ему за это. За то, что он не начал говорить банальное «соболезную» или пытаться как-то неловко утешить, потому что никакие слова уже давно ничего не меняли. Я крепче обняла колени руками, стараясь отогнать эти мысли. – А Мишины родители? Этот вопрос оказался намного сложнее. – Я... я не знаю, – честно ответила я. Слова давались тяжело. – Он никогда особо о них не говорил, а потом стало не до этого. Но мне кажется, что я видела его дядю в центре помощи пострадавшим. Антон повернул голову в мою сторону. – Кажется? – Там было слишком много людей. Все кричали, бегали... – произнесла я. – Но вроде это был он. Я не уверена. Антон тихо хмыкнул, потом достал новую сигарету и протянул пачку мне. Я взяла одну, наши пальцы на секунду соприкоснулись. Внизу, у заправки, кто-то хлопнул дверцей машины. Ветер качнул вывеску, и та протяжно заскрипела. Ночь вокруг казалась бесконечной, и впервые за последние дни мне не хотелось немедленно сбежать от собственных мыслей.