Шанс на выживание.

Чита

25.11.2018.

Машина плавно замедлилась без резкого торможения. Асфальт давно закончился, уступив место плотному, утрамбованному снегу. Колёса уже не ехали – они вязли, оставляя за собой глубокие следы, которые тут же заполнял падающий снег. Прошло почти двое суток с момента побега из лагеря, но ощущалось это иначе, будто между теми событиями и этим лесом пролегли не две ночи, а длинный, неровный разрыв реальности, в котором всё прежнее осталось где-то далеко и не имело обратного пути. Лес встретил нас молча. Высокие деревья стояли плотной стеной, их ветви были тяжёлыми от снега и низко нависали над дорогой, образуя глухой коридор. Свет фар терялся в этой белизне и темноте одновременно, растворяясь в падающих хлопьях. Денис окончательно сбросил скорость у ворот. Они перекошенные, старые, металлические, с облупившейся краской, под которой проступала ржавчина. Одна створка приоткрыта, вторая – заметно наклонена. Снег застревал в сетке и перекладинах, ложился неровными слоями, делая всё это ещё более жутким. За забором виднелась заброшенная психиатрическая лечебница. Длинное здание тянулось в сторону леса, с окнами, в которых не осталось ни стекла, ни света – только пустые прямоугольники, через которые свободно гулял ветер. Крыша местами провалилась. Снег лежал на выступах, обломках и карнизах, подчёркивая каждую неровность. Деревья вокруг подступали слишком близко, их ветви цеплялись за стены, пытаясь захватить здание и растворить его в глухом лесу. Едва оказавшись вне машины, я тут же облегчённо вдыхаю, вбирая в лёгкие запах хвои. Поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, всматриваясь вверх. Холодный ветер несёт сильные потоки, разбиваясь о щёки, а мимолётное спокойствие тут же исчезает, напоминая о чёртовом месте и приблизительно той же ситуации. Я зажимаю сигарету меж губами, пока остальные неспеша выбираются на улицу. Огонь от зажигалки освещает лицо оранжевым светом. Первый вдох отдается неприятным жжением в горле. Я снова осмотрела брошенное здание, вид которого очень уж схож с фильмами ужасов. Именно туда, оглядываясь и вслушиваясь, мы направлялись. Снег под ногами хрустнул слишком громко для этой тишины. Лера шла рядом со мной, молча оглядывая ворота и здание за ними. Антон шумно выдохнул, будто пытался осознать, что это не просто точка на карте, а место, к которому мы ехали намеренно. Денис подошёл ближе к воротам, осматривая их с холодной внимательностью. Миша шел последним, засунув руки в карманы, и смотрел на здание без удивления. Снег медленно ложился на плечи и перекошенные металлические прутья. Ветер проходил через пустые окна здания и где-то внутри рождал тихий, протяжный звук, от которого место казалось ещё более мёртвым. Денис толкнул створку ворот плечом, и та со скрипом поддалась, тяжело сдвигаясь в сторону. Звук разнёсся по территории слишком громко, будто сама лечебница отозвалась на наше появление. – Супер, – пробормотала я. – Теперь о нас точно знает вся местная нечисть. – Если здесь вообще кто-то есть, – тихо сказала Лера. Мы прошли через ворота. Снег на территории никто не тревожил. Чем ближе мы подходили, тем сильнее лечебница давила своим размером. Она была огромной и не просто заброшенной, а забытой. Слишком длинные коридоры за окнами, слишком много этажей, слишком много тёмных пустот, в которых легко могло скрываться что угодно. – С чего начнём? – поправляя небрежным движением волосы, я посмотрела на напряжённого Дениса. – С первого этажа, – ответил он, не спуская глаз со входа в психушку. Главные двери оказались приоткрыты. Одна створка висела криво. Изнутри тянуло холодом, сыростью и запахом старой пыли, который ощущался даже с улицы. Мы вошли внутрь. Пол под ногами сразу сменился потрескавшейся плиткой. Сырое помещение медленно разваливается: отваливается настенная штукатурка, ветхие половицы недовольно скрипят под ногами, коридоры с обвисшим потолком выглядели мрачно. Разило влагой и плесенью, поэтому, вдыхая, чувствовалась тяжесть, наполняющая лёгкие. В комнатах стояли разрушенные кровати, полки, покрытые плотным слоем пыли, и куча разнообразных бумаг, валяющихся повсюду. Старые обшарпанные стены, выкорчеванная местами техника, разбитые туалеты и раковины в туалетах. Ноги запутываются от усталости и, наверняка, безысходности. След в след я иду по стопам Рассомахина, боясь оплошать или заплутать в четырёх стенах. – Да уж, – скептически отозвался Антон, поставив массивный фонарь на ветхий стол. – Я нашёл рулетку. – Ею можно пиздануть Анисимова по голове, – со вздохом произнесла я, на что тот закатил глаза: – Завались, малявка. Проигнорировав грубую фразу, я вышла в коридор к Лере, за мной неспешно потянулись остальные. В полумраке виднелись облупившаяся краска и ржавые койки, стоящие вдоль стен и заваленные странными медицинскими инструментами. Внезапно в конце коридора мелькнула тень. Денис направил туда луч фонарика, но там никого не оказалось. Лера машинально вцепилась в руку Антона. – Может, не пойдём? – прошептала она. Но Денис, одержимый любопытством, двинулся вперёд. Глянув на застывшую компанию, я сняла пистолет с предохранителя и пошла за ним. За поворотом никого не оказалось, как и в коридорах, и в остальных комнатах первого этажа. Денис подошёл ближе к лестнице и ненадолго задумался. – Разделимся. Я сразу подняла на него взгляд. Лера нахмурилась. – Серьёзно? – спросила она. – Так быстрее, – спокойно ответил Денис. – И безопаснее, чем толпой шляться по одному коридору. – Очень спорное заявление для заброшенной психушки, – хмыкнула я. Денис проигнорировал комментарий. – Я осмотрю подвал. Миша сразу напрягся. – Один? – Да. Он сказал это так уверенно, будто вопрос вообще не имел смысла. Потом перевёл луч фонаря выше, на лестницу. – Антон, Лера – второй этаж. – Почему я постоянно с ним? – недовольно фыркнула она и посмотрела на меня. – Я хочу с Настей. – Потому что он единственный, кто не даст тебе орать от каждого шороха. – Неправда, – возмутилась Лаганова. – Я ору выборочно. – Очень обнадёживает, – сухо ответил Денис и посмотрел на нас с Мишей. – Вы двое – третий. Сердце неприятно сжалось, и я перевела взгляд на Мишу. Он стоял в стороне, крепче обычного сжимая фонарь в руке, и смотрел куда-то мимо меня. Видимо, заранее знал, что именно так всё и закончится. – Ну кто бы сомневался, – пробурчала я. Лера посмотрела на меня, потом на Мишу, почувствовав напряжение, которое снова повисло между нами после случившегося в лагере, но ничего не сказала. Денис коротко кивнул. – Рации сели, так что если что-то находите – выходите на улицу. И не геройствуйте. – Прозвучало так, будто мы в хорроре, – усмехнулся Антон. – Мы и есть в хорроре, – бросил Миша. После этого никто уже не пытался шутить. Денис первым двинулся к лестнице, ведущей вниз, и вскоре его фонарь исчез в темноте подвала. Лера толкнула Антона плечом. – Пошли, клоун. – Если нас там сожрут, я его прокляну, – хмыкнул он, но всё же пошёл следом за ней наверх. Через несколько секунд их шаги начали постепенно растворяться где-то на втором этаже. Мы с Мишей остались вдвоём. Тусклый свет фонарей дрожал на облупленных стенах. Где-то в глубине здания тихо скрипнул металл. Я шумно выдохнула: – Ну... пошли? Миша поднял на меня тяжёлый взгляд и молча направился к лестнице на третий этаж. Я поспешила за ним. Чёрные, словно смола, ступени поскрипывают под весом наших тел. Обшарпанные стены, насквозь пропитанные сыростью, сменяют друг друга в безмерном количестве лабиринтов. Миша светил фонарём в каждую комнату, что мы проходили мимо, шагая первым. Я шла следом, переступая через мусор. Он наверняка чувствует затылком мой буравящий взгляд, но не оборачивается. Упрямый до мозга костей, измученный беспорядочными мыслями и утопающий в собственном безумии. – Что это? – Миша сел на корточки в небольшой процедурной, разглядывая лежащий на полу пыльный дефибриллятор. – Может, с собой прихватим? Я громко фыркнула, не скрывая усмешки, но оставалась стоять в узком коридоре. – Ты хоть знаешь, как этим пользоваться? – Ну... – он замялся, опуская глаза. – Нет. – Тогда положи на место. Не дожидаясь его, я пошла дальше. Миша быстро догнал меня, нервно передёргивая плечами. В комнатах, которые мы проходили, стояли разрушенные кровати, полки, покрытые плотным слоем пыли и разнообразные медицинские приборы, валяющиеся повсюду. Ни намёка на вакцину. – Это же бывшая психушка? – вдруг спросил Миша, когда мы зашли в последнюю палату из тех, что нам поручили осмотреть. Я согласно кивнула. – Смотрела «Искателей могил»? – Да. – я отвернулась к пустому оконному проёму, пытаясь скрыть своё удивление, – Анисимов говорит со мной по-дружески, без попыток уколоть или надавить на больное. – Но в этом жанре есть фильмы и получше. – Например? Не ответив, я отвернулась в сторону окна, за которым ночь подкрадывалась к нам слишком стремительно. Лесистая местность постепенно тонула в темноте, не освещаемой даже луной, скрытой за свинцовыми тучами. – Вниз пойдём или тут дождемся, когда они закончат? – спросил Миша из-за моей спины. – Давай здесь. Неизвестно, кто может выйти из леса. Мне хотелось удержать его рядом с собой как можно дольше даже несмотря на напряжение, нарастающее между нами с каждым днём. Последний разговор наедине кончился скандалом, а новый не предвещал ничего, кроме очередной ноющей в сердце обиды. Раздражение нарастало, каждая мысль подводила меня всё ближе к тому, чтобы выплеснуть так долго сдерживаемые эмоции. Уцелевшее кресло скрипит, когда я неаккуратно сажусь, вытягивая от усталости ноги. Между мной и Мишей метра два и искры напряжения. Я чертыхаюсь, сдаю позиции – пистолет остаётся лежать на моих коленях. Анисимов на меня больше не смотрит – перестаёт взглядом эфемерно разбирать на части и, казалось, безмолвно предлагает зыбкое перемирие. Пальцы сами потянулись к карману. Пачка сигарет была на месте. Я достала сигарету и зажигалку, прикурила. Горький дым медленно наполнил лёгкие и вырвался изо рта серым облаком. В голове было слишком много мыслей, но ни одна не хотела оформляться до конца. Лагерь, побег, Вадим, Миша. Его руки в крови и взгляд, который он так и не смог поднять тогда в комнате. И теперь эта липкая тишина между нами, тяжёлая, как что-то невысказанное, что уже невозможно будет просто забыть. Я сильнее сжала сигарету между пальцами и снова уставилась на темнеющее небо за окном, делая вид, что ничего не чувствую. Внезапно внимание Миши привлек приоткрытый старый сейф, стоящий на полу. Нагнувшись, Анисимов выпрямился и раскрыл какую-то папку на подоконнике так, чтобы я тоже могла взглянуть на её содержимое. В могильной тишине, не проронив ни слова, мы изучали заумные заметки, химические формулы, но когда наткнулись на фотографии с изувечеными телами, окончательно стало не по себе. – Ты в порядке? – очередной вопрос пронзил оглушающий звон в ушах, заставляя меня вынырнуть из своих мыслей. – Да, – отвечаю напряжённо. – А ты? – Тоже. И никто не знает, кто врёт в этот раз, или снова врем оба. Я пытаюсь обнаружить хоть малейшие признаки лжи в глазах напротив, но смысл в том, что Миша всегда умел врать лучше, чем все люди в этом мире. Я умею выйти из любой ситуации, но как выйти из этой – не знаю. В горле скапливается ком, наровясь выплеснуться истошным криком, чтобы хоть как-то облегчить то, что происходит внутри. – Эта папка не отсюда. Здесь идёт речь не о психах, а о вирусе, – сказал он, отвлекаясь от моего лица и вновь впиваясь взглядом в бумаги. Я уставилась на одну из фотографий. На больничной койке лежал едва живой мужчина, изуродованный гнилостными ранами. Тёмные рваные пятна покрывали всё его тело и, судя по изъеденным губам, были не только снаружи, но и внутри. Так и не услышав от меня ответа, Миша проследил за моим взглядом. На его лице мелькнуло сочувствие, но оно быстро погасло, зато тотчас вспыхнула искра интереса. – Её здесь мог оставить Ларионов, – предположила я, и пепельный столп с кончика забытой сигареты опал прямо на джинсы, оставив белый след. – Скорее всего, – едва различимым шепотом говорит он, но я слышу. Слышу я и то, как где-то расходящимся внутри холодком настойчиво бьётся в аорту дурацкая придумка этого вируса; царапающий рёбрами ветер вторит завыванием в маленькой неуютной и совершенно разрушенной комнате. А царапины на коже горят-жалят, до самых костей пробирают. Пора бы привыкнуть к тому, что всё в моей жизни изначально сломанное и провальное, и не пытаться из пепла и сажи собирать воздушные замки, что рушатся слишком реально. – Рыжая... – начинает Миша, но тут же осекается, ловя на себе мой взгляд. – Там нет ни слова о вакцине, но подробно описана разработка вируса и то, как он действует. Я коротко киваю, старательно игнорируя очередной пепельно-воздушный замок, что за грудиной рушится определенно и летально, и внезапно понимаю, что в руке почти дотлела сигарета. Тишина давила так сильно, что нестерпимо хотелось сорваться и выбежать прочь. Но вдруг из пучины печали меня вытянуло осторожное, ласковое прикосновение. Наши пальцы прикоснулись, и я просто плыву, улетаю. Миша не моргает, смотрит на меня внимательно, а я чувствую, как в груди разрастается нежность, которую слишком давно не доводилось испытывать. Он так близко; чтобы коснуться его губ, мне достаточно было слегка поддаться навстречу, но я покорно жду его дальнейших действий. Понимаю ведь, что Анисимов – это боль, сила и особое мазохистское удовольствие, которое сорвёт крышу до основания. И чем дальше мы заходили, тем меньше возможностей вернуться у меня оставалось. – Тебе что-то надо? – слова вылетели из моего рта до того, как я смогла себя остановить. Он поднимает с наших рук взгляд мутных глаз, и я понимаю, что попала. Грудь сдавливает больно – эти грёбанные глаза, вот только почему так паршиво, а? Он смотрит, словно извиняясь за вторжение, ждёт привычной язвительной фразы в ответ. – Ты. От неожиданного ответа я сползла с кресла. Сигарета упала мне под ноги, рассыпалась искорками и продолжила медленно тлеть. Сердце стучит где-то в висках, а кровь в венах закипает с каждой секундой. Мы проводили вместе не один день, но с недавнего времени всё по-другому. Хочется растянуть каждый миг, запомнить каждый острый взгляд, скользящий по лицу в звенящей тишине. Я поддалась вперёд, принимая его поцелуй. Он был недолгим, но мне этого хватило, чтобы опешить от всей этой ситуации в несколько раз сильнее. Я точно помню, что первыми были губы. Сухие, чуть шершавые, обветренные, такие наглые и знающие, что у меня кружилась голова. Был язык, – жаркий и влажный, – дразнящий, призывающий. И только потом, через, наверное, целую сотню лет, были руки с горячими пальцами, что забрались под парку и накрыли талию так самоуверенно и иссушающе прекрасно. Поцелуй был таким жадным, словно Анисимов пытался насытиться после всей той тоски, которой упивался все эти месяцы без меня. И в этой тишине мне казалось, что я слышала, как неистово билось его сердце. Воздуха оставалось всё меньше и меньше, и первым отстранился Миша. Пытаясь отдышаться, мы смотрели друг другу в глаза. Его радужки темнее ночного неба в лесу с ярким блеском звёзд. Его поведение наводило на меня беспокойство за его психическое состояние. Борясь с какими-то чувствами, известными только ему, он продолжал молчать. – Зачем ты это сделал? – на выдохе спрашиваю я и практически умоляю бабочек, или кого-то там ещё, чтобы они перестали порхать внутри живота. Я совершенно теряла рассудок. – Просто так, – сухо отвечает он, но в голосе слышится чуждая ему нотка теплоты. В моём горле скапливаются слова, которые хочется сказать. Например, о том, что он идиот, если смеет вытворять такое. Или о том, что ему следует надеть мешок на голову, а не ходить так, будто он имеет право быть настолько красивым. – Нам пора идти, – хрипло говорит он и смотрит в окно, а после отстраняется и хватает с подоконника папку. Мы молча вышли из палаты и зашагали по уже изученному коридору в сторону лестницы. То и дело поглядывая на Мишу, я думала о том, что вместе нам не быть, и это аксиома. Две маленькие вечности при столкновении разбегаются по противоположным сторонам, перемешиваются с чужими галактиками. Пожалуй, чтобы вытравить это в себе, ему придётся выдрать сердце, которое после будет истекать презрением, сочиться нездоровой привязанностью и сомнениями, болью, целым ворохом воспоминаний и тем, название чего я всё ещё боюсь произносить вслух. Завидев нас, поспешно покидающих главное здание психушки, Антон нетерпеливо крикнул: – Ну что у вас там? Мы не стали отвечать, а продолжили почти бежать к машине. Я замедлилась в паре метров от нашей цели и подошла поближе к Лере. – Всё нормально? – спросила она, наблюдая за тем, как я поспешно открываю заднюю дверь машины. Мне хочется закрыть уши и спрятаться где-нибудь, но при этом я стараюсь быть искренней. Актриса в таких ситуациях из меня самая что ни на есть худшая, поэтому Лера лишь поджимает губы, сразу понимая, что что-то не так. – Мы нашли инфу о влиянии вируса на людей, – из-за кузова слышится голос Миши, и внимательно подруги сразу же переключается на него. – Хорошо. Поехали, – Денис говорил холодно. Он не смаковал нашу маленькую победу, потому что, решив одну проблему, сразу готовился встретить следующую. Ночь медленно сгущалась вокруг леса, затапливая дорогу густой синевато-чёрной темнотой. Снег продолжал идти – мелкий, колючий, бесконечный. Он кружился в свете фар, превращаясь в плотную стену белых точек, за которой почти невозможно было различить, где заканчивается дорога и начинается лес. Машина медленно пробиралась вперёд по заснеженной грунтовке. После времени, проведенного в лечебнице, все были вымотаны и молчали больше обычного. Даже Антон притих, только иногда ёрзал на сиденье и недовольно поглядывал в окно. Лера сидела, подтянув колени к груди и спрятав руки в рукава толстовки. Миша неподвижно смотрел вперёд, пытаясь мысленно удерживать дорогу в поле зрения раньше фар. А Денис вёл машину сосредоточенно и напряжённо. Я заметила это ещё пару минут назад – он всё чаще поглядывал на приборную панель. – Всё ок? – спросила я, выдвигаясь вперед, и забрала с коленей Миши найденную папку. – Ага, – коротко ответил Рассомахин, но тон был слишком механическим. Снаружи лес становился всё темнее. Ветки деревьев нависали над дорогой так низко, что временами царапали крышу машины с неприятным сухим звуком. И именно тогда это произошло – под капотом послышался странный свист. За ним – резкий хлопок. И сразу после него двигатель дёрнулся так, будто машина на секунду споткнулась. – Блять, – выдохнул Денис. На панели вспыхнул один из индикаторов. Машину снова тряхнуло. Двигатель начал работать неровно – с хриплым, рваным звуком, будто ему не хватало воздуха. – Что это было?.. – напряглась Лера. Ответить Денис не успел – из-под капота внезапно повалил пар. Белый, густой, мгновенно размазавшийся по лобовому стеклу. – Сука, сука... – Денис резко остановил машину. Двигатель захлебнулся ещё пару раз и затих. – Только не говори, что мы сейчас встанем посреди леса, – хмуро попросила Антон. Денис уже открывал дверь. – Сидите пока. Я видела, как он обходит машину, как поднимает капот. В ту же секунду наружу вырвался густой пар, растворяясь в темноте. – Ну что там? – крикнул Антон через приоткрытую дверь. Денис не ответил. Он наклонился ниже над двигателем, подсвечивая себе фонариком, и коротко выругался. – Ремень слетел. И патрубок охлаждения, похоже, треснул. – Это плохо? – спросила Лера. – Не смертельно, но быстро не починим. Мы начали выходить из машины. Снег под ногами был рыхлым и глубоким, моментально забиваясь в обувь. Ночь вокруг окончательно вступала в свои права – лес уже почти исчез за плотной темнотой, и только фары машины выхватывали узкий участок дороги впереди. Всё остальное тонуло в чёрной пустоте. Денис вытер руки о куртку и снова заглянул под капот. – Если повезёт – за пару часов управлюсь. – Пара часов в лесу ночью, – мрачно пробормотал Антон. – Звучит охуенно. – Можешь пока пойти волков поискать, если скучно, – отозвался Миша. – Спасибо, воздержусь. Я обернулась. Сзади дорогу уже начинало заметать снегом. Следы шин постепенно исчезали, словно лес медленно стирал сам факт нашего присутствия. Ветер усилился. Где-то в глубине деревьев что-то тихо треснуло – ветка или снег, сорвавшийся вниз. Я невольно поёжилась. Машина стояла посреди этой бесконечной темноты единственным островком света и тепла. Первые полчаса прошли в раздражённой тишине. Денис почти полностью скрылся под открытым капотом, периодически тихо матерясь сквозь зубы. Пар уже перестал валить так густо, но от двигателя всё ещё тянуло горячим металлом и сладковатым запахом антифриза. Антон сначала просто топтался рядом с фонарем в руках и беспокойно оглядывая лес. – Ну? – не выдержал он. – Я могу хоть чем-то помочь или мне дальше изображать моральную поддержку? – Можешь фонарь нормально держать, а не трясти им, как на дискотеке, – раздражённо бросил Денис. – Вот сразу видно – человек умеет благодарить. Но всё же подошёл ближе. еперь луч света перестал хаотично прыгать по снегу и сосредоточился на двигателе. Денис быстро работал руками, подтягивая ремень обратно, проверяя крепления и ругаясь каждый раз, когда пальцы соскальзывали с промёрзшего металла. Снег продолжал падать. Он оседал на плечах, волосах и капоте машины, тут же тая от остаточного тепла двигателя. Ветер временами усиливался, проходя между деревьями протяжным низким шумом. – Подай стяжки, – попросил Денис. – Какие именно? – спросил Антон. – Чёрные. Нет, не эти, блять, другие. – Тут всё чёрное! – Те, что справа! – Очень информативно! Несмотря на раздражение, в этом диалоге было что-то привычное – на несколько минут мы снова стали обычными людьми, у которых просто сломалась машина на зимней трассе, а не группой подростков, бегущих через страну во время конца света. Прошел ещё час, а у меня уже зубы стучат. Настолько холодно, что хочется достать варежки, надеть их на руки и обмотать лицо шарфом до самых глаз. Я чувствую колкий воздух, который проходит по щекам, пытаясь раскалить их, чувствую лёд под кожей, который когда-нибудь, как и в той песне, растает. – Всё нормально будет, – хрипло говорит мне Лера, замечая мой настрой и, приобняв, кладет голову мне на плечо. Я кивнула, хотя понимала, что, скорее всего, ничего не наладится. Внутри меня ноющее сердце и жалящие душу бабочки, которых придётся давить голыми руками, а потом, затаив дыхание, смотреть как они трепещут, пытаясь выжить, когда крышу сносит с концами без всякой надежды на спасение. Я перевожу взгляд на Мишу, который, похоже, уже минут двадцать не сводил глаз с Дениса и Антона, роющихся под капотом, и нервно теребил нож в руке. Воспоминания о произошедшем в лагере застревают между рёбер, и вытащить – сгубить себя. Выломить рёбра, вытаскивая хрупкое сердце, и разбить на миллионы васильковых осколков. Забрать весь воздух, растоптать душу и шепнуть напоследок «сама виновата». Я прекрасно знаю, что такое отчаяние. Ненавистное слово скребет по нутру каждым завитком каждой из букв. Бьёт по стенкам хрупкой головы, отбивает незатейливый ритм и убеждает, что сил больше нет. Что ни во мне, ни в мире вокруг нет больше сил на борьбу и защиту, на желание что-то менять. Отчаяние – самый близкий из моих настоятелей. Льнет ледяными ладонями прямо к груди, впивается, вгрызается, пробивает кожу насквозь острыми пальцами, забираясь под рёбра и набирая там мощь. Денис наконец выпрямился и шумно выдохнул. – Попробуем. Он захлопнул капот. Глухой металлический звук разнёсся по дороге. Антон быстро стряхнул снег с рукавов и первым полез обратно в салон. – Если она сейчас взорвётся, я хочу умереть в тепле. – Заткнись уже, надоел, – устало попросил Миша. Мы тоже забрались внутрь. Холод успел пробраться в салон даже через закрытые двери. Стёкла слегка запотели от дыхания, одежда пахла снегом и сыростью. Денис сел за руль. Несколько секунд он смотрел перед собой, держа руку на ключе зажигания. В машине стало тихо, даже Антон замолчал. Щелчок – стартер провернулся один раз. Второй – на мгновение показалось, что ничего не выйдет. А потом двигатель резко закашлялся, дёрнулся и ожил. Гул был неровным, но постепенно выровнялся, становясь привычным и даже успокаивающим. – О-о-о, – выдохнул Антон. – Я сейчас реально готов расцеловать эту машину. – Только попробуй, – хмыкнул Денис, но уголок его рта всё-таки дёрнулся. Тепло медленно начало возвращаться в салон. Денис осторожно нажал на газ. Машина тронулась, фары прорезали снежную темноту впереди, снова выхватывая узкую полосу дороги среди бесконечного леса. Мы поехали дальше, и хотя впереди всё ещё была ночь, снег и неизвестность, сам звук работающего двигателя сейчас ощущался как доказательство того, что мы пока ещё держимся. Миша сидел впереди, прижавшись плечом к двери и не отрывая взгляда от бокового окна. – Я в этот лес больше не выйду, – буркнул он, не поворачиваясь. – Откуда там вообще комары? Зимой, – он поднял руку и раздражённо показал на небольшой красный след у запястья. – Один меня укусил. Я повернула голову в его сторону, всматриваясь в отметину и оценивая масштаб трагедии. – Это у тебя укус, – хмыкнула я, растягивая слова, – а бедный комар после контакта с тобой, наверное, вообще сдох. Антон в голос рассмеялся. Миша медленно повернулся к нам. В его взгляде было всё: усталость, недоверие к миру и сильное желание выбросить нас в снег на ближайшем повороте. – Очень смешно, – сухо ответил он. Я пожала плечами, устраиваясь удобнее и раскрывая папку на своих коленях. – Я стараюсь. Лера тихо усмехнулась, не вмешиваясь и глядя вперёд на дорогу, где свет фар выхватывал из темноты очередные полосы снега и редкие стволы деревьев. В салоне снова стало намного теплее. Снаружи лес оставался таким же плотным и тёмным. Снег падал реже, но тяжелее – крупными хлопьями, которые прилипали к стеклу и тут же начинали таять от жара внутри. Дворники скрипели, с усилием раздвигая белую пелену, оставляя на стекле рваные дуги обзора. – Что там в папке-то? – вопросил Денис, коротко глянув на меня через зеркало заднего вида. – Её Ларионов оставил? – Не знаю, – отозвалась я и осмотрела папку – потрёпанную, местами заляпанную влагой, с выцветшими печатями и аккуратно подшитыми листами внутри. – Но здесь с точностью до мелочей описано влияние вируса на организм человека. – Интересный факт: в 400 году до нашей эры Гиппократ объявил, что вирусы вызывают не демоны, – рассказала Лера. – Класс! – возгласил Антон. – Демонов вычеркиваем – Здесь довольно много информации, – продолжила я, не поднимая взгляд. – Ну давай, просвети нас, – хмыкнул Денис. – А то вдруг мы тут просто так нервничаем. Я перевернула страницу. Текст был сухим, даже медицинским. Слишком точным для слухов. – «Фаза первая: инкубационный период»,– начала я читать вслух. – «После заражения вирус проникает в центральную нервную систему через кровоток. Первичные симптомы: дезориентация, кратковременные провалы памяти, повышенная агрессия». – Это мы и так знаем, – припомнил Миша. Я перевернула следующую страницу. – «Фаза вторая: нейроадаптация. Наблюдается разрушение лимбической системы с последующей частичной перестройкой реакций страха. Заражённые теряют способность адекватно оценивать угрозу. Повышается тяга к живым источникам тепла и движения». – Звучит как описание зомби из дешёвого фильма, – прокомментировала Лера, но уже без привычной иронии. Я продолжила: – «Фаза третья: когнитивный распад. Речь и высшие функции мозга деградируют. Поведение становится инстинктивным. Основной стимул – поиск заражения и распространение». – Им не нужны наши мозги?! – искренне удивился Антон. – Я разочарован. – «При полной трансформации сохраняется моторная активность и базовые паттерны агрессии. Индивидуальная идентичность утрачивается». Здесь ещё есть пометки, – добавила я. – Про скорость распространения. Денис немного повернул голову: – Читай. Я кивнула. – «При низких температурах вирус сохраняет активность дольше. В условиях зимнего климата наблюдается замедление деградации носителя, что увеличивает риск непредсказуемых вспышек агрессии при контакте с живыми группами». Миша тихо выругался. – То есть зимой они ещё и живучее? – Что-то типа того, – ответила я и провела взглядом по строкам ниже. – «Отмечается повышенная реакция на звук, движение и тепло. Скопления людей увеличивают вероятность массовой активации». Я замолчала. Впервые за долгое время информация ощущалась не как теория из чужого документа, а как описание того мира, в котором мы уже давно находились. Я перевернула ещё несколько листов. Почерк здесь уже отличался: местами более резкий, с пометками на полях, стрелками, подчёркиваниями. Это было не просто описание – это были наблюдения, будто кто-то долго пытался понять, с чем имеет дело. – «Наблюдается редкая мутационная вариативность вируса в поздних стадиях заражения. В отдельных случаях фиксируется частичное сохранение долговременной памяти. Инфицированные с подобной формой течения заболевания демонстрируют фрагментарное восстановление личностных реакций. Возможно узнавание знакомых лиц, реакция на привычные стимулы, сохранение отдельных навыков». Снова перевернула страницу. – «В ряде зафиксированных наблюдений отмечены кратковременные эпизоды когнитивной ясности, условно обозначаемые как “фазы возвращения“. Во время таких эпизодов поведение инфицированного становится менее агрессивным. Возможно восстановление речи. Ослабление моторной агрессии. Наблюдается реакция на вопросы и команды». Денис сильнее сжал руль. – И насколько это стабильно? – спросил он. Я продолжила читать дальше, уже чувствуя, как текст становится неприятно живым: – «Эпизоды кратковременны, непредсказуемы и чаще всего заканчиваются резким регрессом в агрессивную фазу. Дополнительно отмечено изменение реакции на свет. При мутационной форме заражения снижается или полностью исчезает фотофобия», – я замолчала, выхыватывая в зеркале заднего вида глаза Дениса, и протянула: – Дэ-эн... – Читай дальше, – бросил он. Я вздохнула. – «Некоторые особи способны перемещаться и действовать в условиях яркого освещения без признаков дезориентации. Визуальная адаптация позволяет сохранять активность в дневное время». Антон тихо усмехнулся, но это был не смех, а скорее нервный выдох. – Ну супер, – сказал он. – Теперь они могут нас прикончить и ночью, и днём. А потом, когда придут в себя, обсудят это в кругу друзей. Я не ответила, потому что дальше в тексте было ещё хуже. – «Отдельно зафиксированы случаи, при которых носители проявляли элементы целенаправленного поведения, нехарактерного для стандартной стадии когнитивного распада. Предположительно, в условиях мутации возможна сохранность базовой памяти, включая пространственную ориентацию и привязку к местам, объектам или людям». Я несколько минут держала папку на коленях, глядя на тёмное окно перед собой, где лес бесконечно тянулся по сторонам. Мысль о том, что заражённые могли на короткое время снова становиться собой, ощущалась тяжелее любой другой информации из этой папки. Дальше мы ехали молча, каждый в своей голове мысленно переваривая услышанное.