Шанс на выживание.

Благовещенск

28.11.2018.

Машина медленно ехала по пустым проспектам. Снег здесь лежал иначе – он не просто покрыл улицы, а заполнил их и превратил пространство в бело-серую неподвижную массу, где всё человеческое казалось давно забытым. Шины оставляли тёмные следы, но их тут же начинал засыпать снег, словно город не хотел признавать, что здесь ещё кто-то есть. Мы почти не разговаривали. Даже Антон притих, наблюдая за улицами. Лера сидела, прижавшись к окну, и смотрела на серые фасады домов. Миша молчал, но его взгляд был напряжённым, постоянно скользил по переулкам и перекрёсткам. Чем глубже мы въезжали в город, тем плотнее становилась тишина. Не абсолютная – иногда ветер срывал снег с крыш, где-то скрипела расшатанная дверь или билось о стену незакреплённое окно. Но это были случайные, редкие звуки, которые только подчёркивали общую неподвижность. Между улицами начали появляться более старые здания. Ниже, массивнее, с архитектурой, которая принадлежала другому времени. И среди них – нужный нам театр. Он появился не сразу, а постепенно вырастал из города, пока мы к нему приближались. Сначала – широкая площадь, занесённая снегом, потом – колонны, тёмные, облупленные, и наконец само здание, тяжёлое и молчаливое. Фасад был старым даже до эпидемиии. Высокие окна – часть заколочена, часть выбита. Над входом – потемневшая вывеска, на которой уже нельзя было разобрать название полностью. Лепнина осыпалась, оставляя неровные рваные участки. Снег лежал на ступенях плотным слоем, но у входа виднелись следы – не свежие, но и не полностью занесённые. Мы остановились. Двигатель тихо заглох, и тишина города сразу навалилась со всех сторон. Я смотрела на театр и чувствовала странное несоответствие: он был заброшен задолго до эпидемии, но сейчас, среди мёртвого города, выглядел... важным. Как место, которое пережило всё не случайно. Денис первым нарушил молчание: – Это он. Никто не спросил, уверен ли он, потому что карта, записи, и всё, что мы собрали до этого, сходилось именно здесь. Мы подошли к театру, когда погода начала меняться – ветер усилился, заставляя снег идти не ровно вниз, а под углом, воздух стал плотнее, и уже через несколько минут стало ясно, что город закрывается от нас окончательно. Большие хлопья снега начали падать густо и резко, будто небо потеряло терпение. Они закручивались в воздухе, сталкивались друг с другом, липли к лицу и одежде, и уже через пару шагов вокруг нас образовалась белая, подвижная стена. Ветер усиливался с каждой минутой. Он шёл вдоль пустой площади, огибал колонны театра и бил в фасад. Снег поднимался с земли вихрями, скользил по ступеням и снова падал – город начинал терять форму прямо на глазах. – Быстрее внутрь, – позвал Денис. Мы не спорили. Ступени были скользкими и неровными, под снегом скрывались трещины и выбоины. Я поднялась последней. Руки уже онемели от холода, дыхание выходило густым паром, который тут же уносило ветром. Лера шла впереди меня, придерживаясь за перила, Антон немного отставал, ругаясь сквозь зубы. Миша открыл массивную дверь, и мы вошли внутрь. Шум бури остался снаружи, но не исчез – он просто изменился. Теперь он бился о стены театра, проходил через выбитые окна, просачивался сквозь щели и превращался в низкий, протяжный гул. Внутри было темно, но не пусто. Свет из проёма двери выхватил огромный холл – высокие потолки, облупленные стены, колонны с осыпавшейся краской. Где-то впереди виднелась лестница, ведущая вверх, а по бокам – коридоры, уходящие в глубину здания. Пол покрыт слоем пыли и следами снега, который мы занесли с собой. Каждый наш шаг оставлял мокрые отпечатки на старом покрытии. Мы двинулись дальше – оставаться в холле было бессмысленно. Пространство разрасталось в темноте, обманывая чувство масштаба: коридоры уходили в стороны, пересекались, расходились снова, и каждый новый поворот выглядел одинаково – облупленные стены, следы старых афиш, тёмные дверные проёмы, за которыми ничего не было видно. – Здесь как будто кто-то ещё ходит, – заметил Антон, оглядываясь через плечо. – Это называется «эхо», – раздраженно ответил Миша. – Да я знаю, что это эхо, спасибо, профессор, – буркнул Антон, но голос у него стал заметно тише. Мы прошли по узкому коридору, где стены были покрыты слоями старых объявлений. Бумага отслаивалась пластами, и иногда под верхним слоем проступали другие – более старые, выцветшие до серого. На некоторых ещё угадывались даты, названия спектаклей, фамилии актёров, которые теперь ничего не значили. Пыль поднималась в воздух мелкой взвесью, оседая на лучах фонарей. Мы вышли к боковой лестнице. Металлической, старой, с облезшими перилами. Она вела наверх – в темноту второго яруса или технических помещений. Сложно было понять. Миша вдруг остановился. – Слышите? – тихо спросил он. Мы замерли. Несколько секунд была только буря снаружи и наше дыхание. Потом – ничего. – Ничего не слышно, – сказал Денис и поднял фонарь выше, освещая лестницу. – Проверяем этажи по порядку. Не разбредаемся далеко. Где-то сбоку что-то тихо скрипнуло. Металл или дерево – не разобрать. Лера резко повернула фонарь туда. – Это ветер? – спросила она. – Наверное, – отозвалась я, но всё же сняла пистолет с предохранителя. Мы начали подниматься. Каждый шаг по лестнице отдавался гулко, словно звук уходил глубже в здание, чем мы сами. Я шла позади, чувствуя, как темнота над нами становится плотнее. Наконец, мы дошли до зала со сценой. Лучи фонарей скользили по рядам кресел. Ряды уходили вниз и в стороны, ломаясь под странными углами: где-то кресла были целыми, где-то проваленными внутрь, где-то отсутствовали вовсе, оставляя пустые прямоугольники на полу. Казалось, зал давно потерял симметрию, но продолжал делать вид, что всё ещё сохраняет её. Мы остановились у первых рядов. Сцена впереди казалась ближе, чем была на самом деле, но это ощущение обманывало – пространство здесь работало иначе, растягивая расстояния. Оркестровая яма перед сценой тянулась чёрной полосой, и в неё не попадал даже свет фонарей, словно там не было дна. Кулисы висели тяжёлыми, изношенными полотнами, и иногда, когда буря снаружи особенно сильно ударяла в стены здания, они едва заметно колыхались, создавая иллюзию движения. Лепнина на потолке частично обрушилась, и сквозь дыры проступала ещё более плотная темнота, в которой терялись все звуки, кроме нашего дыхания. Антон медленно осмотрел зал, задержав взгляд на сцене, и тихо выдохнул, словно ему не хватало воздуха, хотя здесь его было достаточно. Лера стояла впереди, не двигаясь, и свет её фонаря дрожал на краю сцены, выхватывая обломки декораций, перевёрнутые конструкции и что-то металлическое, покрытое толстым слоем ржавчины и пыли. Миша не отводил взгляда от проходов между креслами, будто пытался убедиться, что зал действительно пуст, а не просто притворяется таким. Денис медленно поднял фонарь выше, направляя луч прямо на сцену, и в этом свете пространство на секунду стало резче: линии, тени, слои пыли, трещины в деревянных панелях. Всё выглядело так, словно спектакль оборвался не внезапно, а просто перестал иметь смысл. Снаружи снова ударила буря, и здание отозвалось глубоким, протяжным гулом, который прошёлся по залу волной, заставив кресла слегка скрипнуть. Я почувствовала, как этот звук проходит сквозь грудную клетку, не задерживаясь нигде, кроме ощущения, что мы здесь не первые за долгое время. И не обязательно последние. Денис сделал несколько шагов вперёд, ближе к оркестровой яме, и луч его фонаря опустился вниз, растворяясь в темноте. На мгновение показалось, что внизу что-то есть, но свет не зацепился ни за одну форму, и это ощущение исчезло так же быстро, как появилось. Внезапно раздался звук сверху. Антон поднял голову. – Это опять наверху было? – спросил он, не отводя взгляда от тёмных ярусов. Лера медленно направила фонарь вверх, и луч потерялся в переплетении балконов и конструкций, где тьма была плотнее, чем внизу. – Может, это просто ветер гуляет по конструкциям? – неуверенно предположила она, но сама в это не слишком верила. Миша стоял неподвижно, прислушиваясь. – Ветер не делает паузы между звуками, – возразил он. И снова – скрип, но же ближе и отчётливее, будто кто-то шагнул по старому дереву, проверяя его на прочность. Денис поднял фонарь выше, освещая верхние галереи. – Нужно проверить. Антон выдохнул, уже с явной усталостью. – То есть мы сейчас идём туда, где по классике жанра обычно кто-то умирает? – Если тебе так проще воспринимать информацию, то да, – спокойно ответил Денис. Лера посмотрела на него. – Мы можем просто не идти? Рассомахин задержал взгляд на тёмных конструкциях над залом, где растворялся свет фонаря. – Можем, – ответил он наконец. – Но тогда мы не узнаем, что там. – Отличный выбор: либо не знать, либо знать и пожалеть, – пробурчала я. Сверху снова раздался скрип. На этот раз длиннее и ещё ближе. Лера резко повернула фонарь в сторону боковой лестницы за сценой. – Там есть подъём, – напомнила она. – Я видела его, когда мы обходили. Антон поднял руки. – Просто зафиксирую: мы сейчас реально идём туда, где что-то явно ходит? – Да, – коротко ответил Денис. – Замечательно. Хотел убедиться, что я правильно понимаю свою жизненную ситуацию. Он всё равно двинулся следом. Мы обошли сцену сбоку, проходя мимо кулис, где ткань висела тяжёлыми, пыльными полотнами. Она едва заметно шевелилась, хотя ветра здесь не должно было быть. За ними открывалась лестница, что вела вверх узким металлическим коридором, где каждый шаг отдавался гулким звоном, расходящимся по пустоте за стенами. Миша резко остановился. – Это не сверху, – тихо сказал он. Антон нервно усмехнулся. – Отлично. Тогда где? Снизу? Сбоку? Или оно просто повсюду? Денис поднял руку, заставляя нас замолчать. Мы замерли. Секунды тянулись слишком долго, и в этой тишине стало ясно: звук повторяется. Лера крепче сжала фонарь. – Нам точно надо туда? Денис выдохнул, не отводя взгляда от лестницы. – Мы уже здесь, и оно уже нас услышало. Он толкнул тяжёлую дверь наверху лестницы. Металл отозвался сухим, усталым звуком. Дверь поддалась, и нас встретило пространство, совсем не похожее на зал внизу. Мы вышли в просторное помещение. Здесь когда-то, видимо, устраивали выставки или временные экспозиции: длинный зал без фиксированных рядов, с открытой планировкой, где сейчас остались только следы прежней жизни. Белые панели стен потемнели, местами облупились, обнажая серый бетон. На полу лежали остатки конструкций – металлические каркасы, пустые стенды, перевёрнутые рамки, на которых когда-то крепились изображения. Всё было покрыто плотным слоем пыли, настолько равномерным, что казалось, будто здесь ничего не трогали годами. Потолок был выше, чем ожидалось, и вдоль него тянулись старые направляющие для света – теперь пустые, без ламп, с оборванными проводами, которые свисали вниз, слегка покачиваясь от нашего движения воздуха. Именно здесь звук стал понятнее – не скрип, как раньше, а шаги. Они отдавались где-то между дальними стендами, там, где свет фонарей терялся в белёсой пыли и тени от конструкций накладывались друг на друга. Я напряжённо прохрипела: – Скажите, что это снова «ветер гуляет по конструкции». Никто не ответил. Лера подняла фонарь выше, освещая пространство впереди. Луч прошёлся по рядам пустых рам, перевёрнутым стойкам и следам, оставленным чем-то тяжёлым, что двигалось здесь раньше нас. Миша наклонился вперёд. – Здесь кто-то есть. Денис не спорил. Он просто медленно шагнул внутрь, держа фонарь ровно перед собой. – Разделяться не будем. Держимся вместе. Шаги, которые до этого звучали неровно и тяжело, внезапно сорвались в резкий, нарастающий топот. Он больше не принадлежал одному или двум источникам – это была масса, давление, которое заполняло пространство за перегородками и двигалось прямо на нас. Пыль на полу дрогнула, тонкие металлические конструкции тихо зазвенели, и само здание напряглось перед тем, что должно было случиться. Антон резко выдохнул: – Вот сейчас мне уже не смешно. В тот же момент из-за перегородки вылетели двое – мужчина и женщина в чёрной форме. Они двигались быстро и отработанно, будто каждый шаг был заранее просчитан. Оружие уже было поднято, стволы направлены вперёд ещё до того, как они полностью вошли в зал. Сразу за ними из темноты хлынуло движение. Сначала – тени. Потом – разрозненные силуэты. А затем зал просто заполнился ими. Толпа зомби вырвалась из-за конструкций, словно всё это время стояла за тонкой перегородкой и только ждала сигнала. Они двигались хаотично, но неудержимо: кто-то падал на сломанные стенды, кто-то переползал через тела, кто-то с разбега врезался в кресла и продолжал идти дальше, не теряя направления. Лера резко отступила назад: – Их слишком много! Миша сжал зубы: – Это не «слишком много». Это уже всё. Антон инстинктивно шагнул ближе к стене. – Я официально за то, чтобы уйти сейчас же. – Уже поздно, – бросил Денис и снял автомат с предохранителя. И тогда началась стрельба. Мужчина в чёрной форме первым дал очередь – коротко, прицельно, смещаясь в сторону, чтобы не дать им зайти с фланга. Женщина работала рядом с ним, двигаясь синхронно. Звук выстрелов разорвал пространство выставочного зала, отражаясь от высоких стен и теряясь в пыли под потолком. Выстрелы заполнили зал с двух сторон – наши и тех, в чёрной форме. Они били по движущейся массе, которая не останавливалась даже после попаданий, лишь теряла равновесие, падала, но тут же за ней шли другие. Мертвецы заполняли пространство между стендами, расползались по проходам, давили друг друга, но всё равно двигались вперёд. Страх пришёл не резко – он поднимался внутри, как холодная вода, медленно заполняя грудь и сдавливая дыхание так, что каждый вдох становился короче предыдущего. Руки уже не просто дрожали – они жили отдельной жизнью, отзываясь на каждый выстрел, на каждый резкий звук, на каждое движение в этом переполненном, гулком зале. Где-то на границе сознания мелькала мысль, что всё это слишком громко, слишком близко, слишком реально, но времени остановиться не было. Я подняла пистолет снова. Палец автоматически лег на спуск, словно тело запомнило действие раньше, чем разум успел его осознать. Выстрел разорвал пространство короткой, жёсткой вспышкой звука, и отдача ударила в ладонь, пробежала вверх по руке, заставив плечо дёрнуться. Пороховой запах смешался с пылью, которая висела в воздухе плотной серой взвесью, и от этого стало ещё тяжелее дышать. Я видела их – не как толпу, не как массу, а отдельными, рваными фрагментами: лица, перекошенные движения, руки, тянущиеся вперёд без координации. Каждый раз, когда я нажимала на спуск, мир на долю секунды сужался до вспышки и звука, а потом снова расширялся в хаос. Где-то рядом стреляли Денис и Антон, их голоса терялись в грохоте. Женщина и мужчина в чёрной форме двигались быстрее всех, зная этот ритм заранее – короткие очереди, смена позиции, снова огонь. Их действия казались единственной вещью, которая ещё удерживала пространство от полного распада. Но страх никуда не исчезал. Он становился фоном, плотным и липким, как дым, который не выветривается. Я чувствовала, как сердце бьётся слишком быстро, как пальцы начинают неметь от напряжения, но всё равно поднимала пистолет снова и снова. Каждый выстрел был не решением, а реакцией и попыткой удержать расстояние между нами и тем, что продолжало идти вперёд, несмотря ни на что. Я поймала себя на коротком, почти абсурдном осознании: я боюсь настолько сильно, что уже не успеваю думать о страхе как о чём-то отдельном. Он стал частью движений, дыхания и того, как я нажимаю на спуск. – Олег! Это те самые подростки, о которых говорил Сычев! – крикнула своему спутнику женщина. – Забей на мертвецов, стреляй в них! У меня патроны на нуле! Она замахнулась битой и ударила зараженного в челюсть. Тот покачнулся, но на пол не упал. Я на мгновение замерла, стараясь переварить услышанное, а потом быстрым движением сменила магазин в пистолете и снова прицелилась в голову очередного мертвеца, что хотел подобраться ближе. – Дэн, у нас ещё одна проблема! – обратилась я к нему, стараясь перекричать нарастающий гул. – Спасибо, я уже понял! – отозвался тот и выпустил автоматную очередь в толпу зомби. – Как они нас всё время находят?! Я не ответила, но успела обернуться как раз вовремя, чтобы заметить, что ещё несколько подступали со спины. Видимо, их тоже привлекли громкие звуки. – Давай, Олег! Кидай! – слова женшины отчетливо прозвучали во всеобщем гвалте. А потом мужчина что-то метнул в нашу с Денисом сторону. Круглый предмет ударился в пол и покатился к нам. Если бы я сразу не разглядела, что это, то даже и не обратила бы внимания. Вот только этот предмет я узнала безошибочно. Это была граната. Наверное, стоит бежать и прятаться за укрытием. Или хотя бы просто сдвинуться с места. Только вот ноги не хотят двигаться, и взгляд от зеленого предмета отвести не получается. О нет. Она сейчас... Что-то врезается со всей силы в живот и выбивает весь воздух из легких. Денис подхватывает меня и отшвыривает в сторону. Ноги отрываются от пола и в следующую секунду я лечу к стене и заваливаюсь в груду тряпья. А затем раздаётся взрыв. Я зажимаю руками уши, но это не помогает избавиться от оглушительного звука. Пол начал двигаться. Что-то ударяет по спине, заставляя вскрикнуть. В воздух взметнулась пыль и мгновенно стало трудно дышать. Сейчас этаж провалится вниз. Я чувствую, как здание сотрясается, готовое рухнуть в любой момент. Но вскоре поверхность, на которой я лежала, перестает ходить ходуном. Горло жжет от витающей в воздухе пыли. Я приоткрываю глаза. Их щиплет от попавшей на веки мелкой крошки. В уголках скапливается влага. Я старательно моргаю, чтобы из глаз пропала мутная пелена, убираю прикрывающие голову руки и пытаюсь рассмотреть вокруг хоть что-нибудь. Облако поднявшейся пыли постепенно начинает оседать, показывая последствия взрыва. Пол в остался по большей части нетронутым, хотя в одном месте всё же обвалился. Потолку повезло меньше. Огромная плита рухнула в центр зала и раскололась на более мелкие части, погребя под собой тех, кто в этот момент там стоял. Где Лера? А Миша? Что с ними? Они же не... Я попыталась позвать их по именам, но из горла вырвался хрип, а затем кашель. По щекам, смешиваясь с осевшей на лицо бетонной крошкой, потекли слёзы. Я приподнимаюсь на локтях. Осколки бетона впиваются в скрытые паркой руки. Тело отзывается резкой судорогой, и я издаю стое сквозь сжатые зубы. Слезы капают с подбородка на сжатые в кулаки руки. Сквозь звон в ушах постепенно становятся различимы и другие звуки. Откуда-то доносится человеческая речь. Я отталкиваюсь руками от пола и, пошатываясь, поднимаюсь. Каждый шаг даётся с трудом. При движении спина простреливает болью. Из последних сил переставляя ноги, добираюсь до колонны, облокачиваюсь о гладкую поверхность и выглядываю из-за угла. Обвалившиеся на пол бетонные глыбы теперь видны лучше. Так же, как и части тела, заваленные обломками. Когда я разглядела, что из-под плиты торчит человеческая рука, всё внутри меня похолодело, а потом сжалось в тугой комок и перевернулось. Рядом с обвалившимся потолком, спиной ко мне, стояли люди в форме и что-то увлеченно рассматривали в груде железобетона. – Он же умер? – сквозь непрекращающийся звон в ушах стал различим женский голос. – Олег, какого хрена? Надо было расстрелять этих пятерых и валить к чертовой матери! Повезло хоть, что мертвяки теперь похоронены под бетоном. – Хорошо, что мы потратили гранату. Не представляю, как бы мы тогда от них отбились, – мужчина поднял ногу, носком ботинка что-то пошевелил в куче разбитой плиты, а затем с возгласом отпрыгнул в сторону. – Он ещё живой! Я задержала дыхание, когда увидела, что на том месте, которое загораживал мужчина, неподвижно лежал... Миша. Обломки потолка навалились сверху и погребли под собой его правую ногу. Рядом с вытянутой рукой виднеется пистолет. Его голова откинута назад, затылок покоится на засыпанном бетонной крошкой полу. Сначала казалось, что он даже не дышит, но потом я увидела, что его глаза открыты, а подбородок двигается так, будто он силится что-то сказать. Эти люди вовсе не выглядят так, будто хотят помочь. Напротив, мужчина полез за пистолетом, скрытым в кобуре на поясе. На свет показался гладкий черный металл. – Пристрели его, пока он не поднялся, – холодным тоном проговорила женщина. Вместе с тем, как мужчина направил дуло пистолета в голову Миши, всё внутри меня сжалось от осознания того, что его сейчас убьют. Пуля вырвется из оружия и навсегда оборвет его жизнь. Взгляд лихорадочно забегал по полу. Я быстро нагибаюсь за пистолетом, пальцы обхватывают прохладный металл, и этого должно быть достаточно. Достаточно, чтобы Миша остался в живых. Мужчина медлит и не спешит стрелять. Он стоит и рассматривает валяющегося у его ног Анисимова. Тот смотрит на направленное на него оружие и вновь пытается заговорить, но вместо слов вырывается хрип и кашель. Даже несмотря на большое расстояние, я вижу в его глазах неподдельный испуг. Мои пальцы увереннее сжимают рукоять пистолета. Вторая ладонь ложится поверх первой, чтобы унять дрожь и помочь навести прицел. Я не смею медлить, так как тот, кто хочет убить Мишу, не собирается убирать оружие. Кажется, вот-вот и ему надоест смотреть на старания парня выбраться из-под завала, он нажмёт на спусковой крючок. Поэтому я стреляю первой. Пуля вырывается из зажатого в подрагивающих руках пистолета и пронзает тишину. Женщина вскрикивает и оборачивается. Мужчина делает пару нетвердых шагов, хватается за грудь и переводит прицел с Миши в мою сторону. Мой палец дергает за спуск раньше, чем ему удаётся направить дуло на мою голову. Пуля вновь находит свою цель. Мужчина разжимает пальцы и хватается за горло. Его оружие падает из ослабевших рук на пыльный пол, а следом оседает и он сам. Женщина подскакивает к рухнувшему на спину спутнику. Она кричит, зовет его по имени и силится остановить ладонями бьющую из поврежденной шеи кровь. Тот корчится в конвульсиях, его глаза ошарашено обводят взглядом потолок. Из судорожно вздымающейся груди выходят хрипы. Он дергает рукой в последний раз и затихает. Крик женщины срывается на всхлипы. Она прижимается к уже неподвижному телу и прячет лицо у него на груди. Плотная ткань куртки заглушает истошные рыдания, но потом она хватает валяющийся на полу пистолет и подскакивает на ноги. Вместе с ненавидящим взглядом на меня направлено черное дуло оружия, способное одним выстрелом отнять жизнь. – Сука! – кричит она с яростью. Никто из нас не успевает выстрелить, так как в следующий момент что-то вылетает у меня из-за спины и врезается в рукоять направленного на меня огнестрела. Женщина вскрикивает, хватается за поврежденную руку и роняет оружие. В несколько прыжков фигура добирается до отпрянувшей в ужасе женщины и поднимает с пола пистолет. – Хватит! – одно-единственное слово отдается эхом в пустынном зале, а я вздыхаю с облегчением, осознав, что с Денисом всё в порядке. Он выглядит потрепанным: кожу покрывает толстый слой бетонной крошки, на плече видна кровь, но он жив и это главное. Оставшаяся безоружной женщина съеживается под напряженным взглядом возвышающегося над ней Рассомахина. Она подходит на пару шагов ближе к распростертому в луже собственной крови мужчине и падает рядом с ним на колени. Дрожащей рукой она касается неподвижного лица, бережно обхватывает ладонями его голову и прижимается губами ко рту мужчины в прощальном поцелуе. Я стою возле колонны, не в силах отвести взгляд от тягостной сцены, причиной которой является я сама. Пальцы продолжают сжимать прохладную рукоять пистолета. Подбородок дрожит, и я не пытаюсь сдержать текущие по щекам слезы. «Я поступила правильно». Я продолжаю твердить эту фразу, когда появляются слегка потрепанные Лера и Антон и принимаются вытаскивать из-под завала Мишу. Я уверяю себя, что приняла верное решение, в то время как женщина, удерживающая в объятиях тело близкого ей человека, кричит и покрывает нас матами. Антон и Денис помогают Мише подняться на ноги и, придерживая его с двух сторон, направляются к выходу. Лера подходит ко мне и останавливается рядом. Кажется, она что-то говорит, но я не могу отвести глаза от перепачканной кровью женской руки, поглаживающей голову мужчины. Плеча осторожно касается ладонь Леры. Лишь тогда я перевожу взгляд и смотрю на подругу, которая обращается ко мне вновь: – Пойдем. Я киваю и, продолжая мысленно повторять, что поступила правильно, поспешно покидаю место, где впервые убила человека.

∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°

Из душа лилась ледяная вода. Непостоянным напором она вырывалась из лейки, хлестала по спине, то с силой врезаясь в кожу, то одаривая легкими прохладными касаниями. Струи холодили покрытые ушибами лопатки и стекали по пояснице, смывая с тела пену от пахнущего цитрусами геля. Пот и цементная пыль уже давно унесены в водосток, но я продолжала водить мочалкой по плечу, желая вместе с грязью оттереть и то, что въелось в кожу через поры, проникло в самое естество и стало с ней единым целым. Можно ли отмыть руки так, чтобы они вновь стали чистыми, если поднося их к лицу, ты видишь, что они окрашены кровью распростертого на полу мужчины, и запах пороха настолько пропитал собою кожу, что, казалось, никогда её больше не покинет? Нет, это не был безымянный человек из толпы оживших мертвецов. Олег. Его звали Олег, и это я являюсь причиной, почему он больше не дышит. Куски пены стекли на керамику, устремились в водосток и исчезли за решеткой. Голые ноги омывала прозрачная вода. Я выключила душ, хотя и не ощущала себя чистой. Если бы только давящее чувство, намертво поселившееся в груди, можно было вымыть так же легко, как и мелкую крошку строительного мусора из волос... Я вышла из ванной в квартиру, которую наспех выбрали для ночевки. Миша с перемотанной ногой, которому удивительным образом удалось не заработать перелом, уже спал. Остальные, кажется, тоже. Поэтому я просто стояла в темноте коридора, не зная, куда себя деть. – Нам надо поговорить. Я медленно перевела взгляд на притаившуюся в тени Леру. Не обращая внимания на моё замешательство, она двинулась на кухню, зная, что я последую за ним. Мне ничего не оставалось, как только в последний раз с тревогой взглянуть на дверь комнаты, за которой спали парни, и направиться за подругой. К моему удивлению, Лера не стала завязывать разговор с порога. Она указала на кухонный столик, а сама принялась греть воду а чайнике. Наконец, она поставила одну чашку с чаем передо мной и села напротив. – Попробуй, – она опустила свою чашку на стол. – Там листья малины. Здесь нашла. Я кивнула, пробормотала «спасибо» и без энтузиазма выпила горячий напиток. А ведь он и правда неплох, если учесть, что обычно я предпочитаю кофе. – Мы быстро уехали, – я первой не выдержала и развеяла тишину спустя пару минут молчания. – Я так и не узнала, не ранена ли ты? – Я в порядке, – ответила Лера. – Немного спина побаливает, но она за пару дней должна пройти сама. – Если станет хуже, дам обезболивающее. – Да, я знаю, – она опустила взгляд на свою чашку, а потом снова посмотрела на меня и резко сменила тему: – Если бы тогда у тебя не было пистолета, как бы поступила? – Не знаю, – я отвела взгляд. – Может, попыталась бы уговорить не стрелять и убрать пистолет. – А если бы не вышло? Если бы они не согласились опустить оружие? Что тогда? – продолжала Лера спокойным голосом задавать те вопросы, на которые и сама знала ответ. – У тебя не было бы и шанса защитить ни себя, ни кого-то ещё. – Но... я убила человека, – я нервно сглотнула и подняла на неё глаза. – И спасла Мише жизнь, – напомнила она убедительным тоном. Мне и правда хотелось верить, что другого выхода не было. – Может, я бы смогла их убедить, что мы не опасны, – пробормотала я, уже не веря в то, что это было бы возможно. Лера еле слышно вздохнула и покачала головой. – Насть, – мягко обратилась она. – Ты сама слышали, что они работают на Сычёва. И как только представилась возможность, они попытались устранить нас. Мы не можем быть с ними на одной стороне. Мы для них чужие. – Я слышу в твоих словах голос Дениса, – выдохнула я, массируя ноющие виски. – Он сам хотел с тобой поговорить, – призналась Лера. – Я была против. Но и сама не знала, что тебе сказать. Он помог. Словно говоря с маленькой глупой девочкой, Денис всегда объяснял нам простые истины мироздания. Он отлично умеет снимать с остальных розовые очки, показывать, что мир является опасным местом, и для выживания необходимо быть готовыми ко всему. Всегда настороже. Он оправдывает убийство необходимостью защиты. Может, мои действия и были обоснованы безвыходностью ситуации, но менее паршиво от этого не становилось. – Я не хотела, чтобы он умер. Я просто... испугалась за Мишу. – Если бы ты не воспользовалась пистолетом, то тот человек мог бы выстрелить. Порой, чтобы защитить близких, приходится принимать трудные решения. Ты поступила так, как в тот момент было необходимо. Я отвела взгляд и тихо проговорила: – Я просто хотела, чтобы был другой путь. Лера понимающе кивнула. – Увы, но иногда его попросту нет, – она подняла на меня тяжелый взгляд. – Пойдём спать. Утро сделает сегодняшний день менее тяжким. Поверь мне. Я действительно ей поверила. И, наверное, если бы у меня сейчас в руках снова оказался пистолет, а человек угрожал жизни кого-либо из моих друзей – я бы выстрелила вновь. Потому что мысль о том, что по моей вине и боязни замарать руки, кто-то из них погибнет – невыносима. Так пусть лучше я буду убийцей. Возможно, Лера права, и со временем мне станет легче.