Шанс на выживание.

Владивосток

02.12.2018.

В глаза ударил яркий свет, заставляя выбраться из небытия. В нос ударил запах крови и чего-то медицинского, вроде спирта. Сначала я ничего не видела, но когда глаза привыкли к режущему освещению, я заметила склонившихся надо мной четверых человек. Из груди вырвался всхлип, переходящий в стон. – Миша... – слетело с губ, и я зашлась в кашле. – Тихо, всё хорошо, – в голосе Леры дрожали слёзы, а рука сжимала мою ладонь так сильно, что стало больно. – Руслан вколол тебе обезболивающее и зашил рану от пули. Сейчас всё пройдёт. Я с усилием повернула голову к ней, но почти не видела лица из-за застывших в глазах слёз. Перевела взгляд на собственную ногу, что была в красных разводах от попыток очистить кожу от крови. На бедре виднелось белое пятно бинта, на лодыжке – ореол маленьких точек с темнеющей кожей вокруг. Следы вонзившихся в плоть зубов. Всё вдруг помутнело и стало казаться каким-то нереальным. Я тяжело выдохнула. – Где вы были? – сморщилась от ноющей, но такой далекой боли в ноге. – Что случилось? – Люди Сычёва, – напряженно ответил Денис. Он сидел на краю низкого столика справа от меня, и только тогда я поняла, что мы находимся в гостиной особняка. – Мы с Русом отстреливались от них на улице, и нам удалось оторваться. Антон и Лера вместе с вакциной вернулись в бункер, смогли открыть дверь и вышли на улицу с другой стороны банка, – он тяжело вздохнул и устало провёл рукой по лицу. – Нас отрезали от здания – на крышах соседних домов засели снайперы. Рации молчали. – Мы не знали, что думать... – прошептала Лера, и я почувствовала, как на ладонь упала горячая капля её слезы. – А потом увидели, как рыжий выносит из банка тело Миши, – с горечью продолжил Денис, проталкивая слова через горло, и склонил голову. – Насть... – моё имя из его уст прозвучало чужеродно и непривычно. – Мне очень жаль. – Мы хотели пойти за тобой, правда! – неожиданно громко вмешался Антон. Лера наградила его осуждающим взглядом, и он заговорил чуть тише: – Но снайперы... Я шмыгнула носом и закивала головой. Лера держала мою ладонь уже обеими руками – крепко, почти отчаянно, словно боялась, что стоит ослабить хватку, и я исчезну. Слёзы покатились по моим вискам – горячие, обжигающие, слишком живые на фоне этого оцепенения. Скользили по коже и исчезали в волосах, пока я продолжала неподвижно лежать. Никто ничего не сказал, и от этого становилось только больнее. Лера вдруг сжала мою руку ещё сильнее. Потом медленно наклонилась вперёд и уткнулась лбом мне в грудную клетку. Я почувствовала, как она дрожит. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы внутри что-то окончательно надломилось. Я закрыла глаза, потому что видеть их лица было невыносимо. Сожаление в глазах Руслана. Тяжёлую, злую беспомощность Дениса. Опустевший взгляд Антона, в котором впервые не осталось ни одной попытки спрятаться за шуткой. Это было хуже боли, хуже крови, хуже страха. Потому что именно тогда я окончательно поняла: они уже начали прощаться со мной. В какой-то момент мне показалось, что рядом сидит мама, и сердце болезненно сжалось. Перед глазами всплыло её лицо с мягкой улыбкой в уголках губ и зелёными глазами, в которых всегда было слишком много нежности для этого мира. Мне даже показалось, что я чувствую её руки. Лёгкие прикосновения к волосам – осторожные, медленные, как раньше. Пальцы скользили по прядям, убирая их со лба, и от этого внутри поднималась невыносимая тоска. Я знала, что этого не может быть. Знала. Но тело всё равно отзывалось на эту иллюзию так, будто память оказалась сильнее реальности. Хотелось открыть глаза, посмотреть, убедиться. Но я боялась, потому что понимала: стоит мне открыть их, и комната снова станет просто холодной комнатой в умирающем мире, где нет ни мамы, ни дома, ни прошлого, которое можно вернуть. Из груди вырвался дрожащий вдох. Мне вдруг вспомнилось, как в детстве я болела зимой, лежала под тяжёлым одеялом, а мама сидела рядом до самой ночи, читая что-то вполголоса и время от времени проводя ладонью по моим волосам с той же любовью, которую невозможно подделать. Горячая слеза снова скользнула по виску. Мне отчаянно захотелось исчезнуть. Забиться в углу, отгородиться, закрыться на десятки замков и смыть ключи в унитаз. Я чувствую самой своей сутью, как медленно умирают мои чувства. В один из разговоров с Лерой бессонной ночью я как-то упомянула, что именно так становятся серийными убийцами и маньяками. Вот только ничего больше нет. Этот вакуум, который наполняет каждую клетку, каждую прядь моих волос и каждое сокращение сердца. Нихрена не осталось. Я являю собой пустоту. – Насть, – позвал Денис с мягкостью, заставляя открыть глаза и повернуть голову. В его глазах читалась едва сдерживаемая злость и ледяная решимость. Такой взгляд был у лидера, когда всё шло по пизде, но у того был план. План, который не понравится никому, но который мы должны выполнить, чтобы выбраться из смертельной опасности живыми. В такие моменты Антон переставал отпускать шуточки, Миша и Лера становились невероятно сосредоточенными, а я не смела перечить. В такие моменты исчезал друг, с которым можно спорить, и возникал лидер, чьи приказы необходимо беспрекословно выполнять. Наш командир, который скажет, что делать, направит в нужную сторону, поможет всё исправить и даже из самой поганой ситуации выведет нас живыми. – Слушай меня внимательно, – я зацепилась за решительный тон в его голосе, как за соломинку. – Если хочешь, чтобы появился шанс на жизнь, тебе придется согласиться. Я тяжело сглотнула. – С чем? Денис не спешил отвечать. В его голове словно крутились тысячи слов, не способных сложиться в одно предложение. – Насть, – позвал Руслан вместо него. Рассомахин посмотрел на него с благодарностью. – Чтобы инфекция от укуса не распространилась по организму, нужно... – он набрал в лёгкие воздуха и гулко выдохнул. – Нужно ампутировать ногу. И ты будешь жить. В комнате стало тесно, хотя в ней по-прежнему было слишком много пустоты. Я смотрела в его бледное лицо, не выражая ни единой эмоции. Все ждали моего ответа с напряжением в оглушающей тишине. Даже ветер за окном стих. – Нет. – Нет?.. – неверяще переспросила Лера, подняв голову. – Нет, – твёрдо повторила я и повернулась к Руслану. – Сколько у меня есть времени? – хрипло спросила на грани слышимости. – Зависит от твоего организма. Может, несколько дней. А может, несколько часов, – он покачал головой. В голосе сквозила душераздирающая печаль. – И у меня нет гарантий, что заражение локализовано. Я опустила глаза на напряжены пальцы Леры – она то сжимала их, то разжимала, пытаясь удержать внутри себя слова, которые не хотела произносить. – Это не обсуждается как «вариант», – тихо добавила она. – Это вопрос времени. – Нет, – резко повторила я. Денис наконец поднял на меня тяжелый взгляд. – Ты не понимаешь, – ровно произнёс он. – Мы можем остановить заражение прямо сейчас, пока есть шанс. Я упрямо покачала головой. – Это не «шанс». Это вы хотите решить проблему, отрезав часть меня, потому что вам так проще. Тишина стала плотнее. Антон отвернулся, уставившись в стену, словно пытался не участвовать в разговоре даже взглядом. Руслан сидел на полу немного в стороне, и его молчание было другим – не уходом, а невозможностью вмешаться. – Мы хотим, чтобы ты осталась жива, – сказала Лера. Её голос дрогнул, но она не отступила: – Ты можешь нас ненавидеть потом. Но ты будешь жива. Я выпрямилась, насколько позволяла боль. – А если вы ошибаетесь? – голос сорвался, но я не остановилась. – Если это не тот случай? Если вы сейчас просто отрежете мне ногу, а инфекция уже не в ней, а в крови? Вы об этом думали? – Мы не можем ждать, – произнёс Денис. – А я не могу согласиться на то, что вы предлагаете, – возразила я. Лера сжала губы. – Почему? – Потому что это не гарантия, – объяснила я, стараясь звучать как можно спокойнее. – А даже если получится остановить заражение, вы подумали, что будет дальше? Как вы представляете инвалидку в своей команде? Будете таскать меня за собой, как балласт, или оставите одну дожидаться вас с вылазок? Они молчали. Я посмотрела на них по очереди. На Дениса с его жёсткой, выстроенной логикой выживания. На Леру с её отчаянной попыткой удержать меня в живых любой ценой. И добавила уже тише: – И потому что я не хочу проснуться и понять, что вы сделали это, пока я не могла вам помешать. Антон тихо выдохнул, наконец нарушив молчание: – Если честно, мне даже слушать вас невыносимо тяжело. Руслан опустил взгляд. Он выглядел так, будто каждая сторона этого разговора причиняла ему одинаковую боль. Денис медленно провёл рукой по лицу. – Тогда предложи альтернативу, – сказал он устало. – Быстро и честно. Я сглотнула. Горло пересохло. И всё же я ответила: – Наблюдение. Чистка раны. Антибактериальная обработка. Контроль температуры. Если станет хуже – тогда уже думайте о крайностях. Лера резко покачала головой: – Это огромный риск. – Всё здесь – риск. Мы смотрели друг на друга слишком долго, и в этом взгляде было не просто несогласие, а страх с обеих сторон, потому что никто из нас не был уверен, что правильное решение вообще существует. И всё, что оставалось – выбирать между тем, что кажется спасением сейчас, и тем, что может оказаться ошибкой позже. Я посмотрела на Дениса. – Оставьте нас, – голос прозвучал слишком ровно для того, что происходило внутри. Руслан первым едва заметно напрягся, словно хотел что-то сказать, но так и не решился. Антон провёл ладонью по затылку, избегая моего взгляда. Лера же задержалась дольше всех – её пальцы всё ещё были сжаты, будто она не хотела отпускать не только мою руку, но и саму мысль о том, что сейчас произойдёт разговор без неё. – Но... – начала она. – Пожалуйста, – мягче повторила я, и это сработало. Слишком, нехотя, почти сопротивляясь, они поднялись. Руслан задержался у двери, бросив на меня короткий, беспомощный взгляд. Антон не сказал ни слова, утягивая Леру за собой. Мы остались вдвоём. Тишина сразу стала другой – не общей, а личной. Денис не двигался, глядя на меня. – У меня есть просьба. Он даже не дал мне договорить: – Я понимаю, к чему ты ведёшь. И мой ответ – нет. – Пауза. Он шумно выдохнул. – Я скорее отпилю тебе ногу без твоего согласия, чем пущу пулю в голову. Эти слова повисли между нами тяжёлым грузом. Я на секунду прикрыла глаза. – За последний месяц ты перебил больше заражённых, чем все мы вместе взятые, – настойчиво напомнила я. – Но ты не просто заражённая, – отрезал он, но в его голосе впервые прозвучала трещина. – Ты мой друг. Эта фраза ударила сильнее, чем любой спор. Я не была готова услышать именно это. Несколько минут мы просто смотрели друг на друга. В комнате было так тихо, что слышно было, как за стеной где-то скрипит старое дерево и как ветер касается окон. Я сглотнула и уже тише добавила: – Только ты сможешь это сделать. Денис не ответил, но для меня ответ давно очевиден. Он готов нести это бремя. Это – участь лидера, принимать решения, которые потом будут терзать его, не давая спать ночами. Он протянул руку. Его пальцы были холодными не от температуры, а от напряжения, которое он больше не пытался скрывать. Взгляд не дрогнул, но в нём появилась тяжесть выбора, который уже нельзя переложить ни на кого другого. Он крепко обхватил мою ладонь. Не как жест утешения, а как обещание, которое нельзя будет забрать назад.

∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°

Владивосток

04.12.2018.

Я практически не спала. Не могла и глаз сомкнуть – все лицо Миши маячило. Картинка вполне ясная, будто передо мной, потому что всплывает в подсознании не первый раз (читать: двухсотый). Я до искусанных в кровь губ уже знаю каждую черточку на его лице, каждый мягкий волосок черной копны.  Не спасает ровным счетом ничего. Похуже любого проклятья, я уверена. Голоса в голове пугают своей тишиной, в то время как истощенный мозг генерирует последние здравые мысли. Всякий раз, когда Лера пыталась поддержать меня, лезла из кожи вон, получалось у неё не особо хорошо. И хоть я натягивала на себя легкую улыбку, сдавливающие грудь чувства никаким магическим образом не исчезали. Когда-то Миша обещал мне «навсегда». Шептал это моим ладоням, волосам. Обещал «вместе», крепко держа меня за руку и улыбаясь. «Не смотря ни на что» – сиплым хрипом, сквозь боль. Короткое местоимение «мы», состоящее из двух шумных пульсов, бьющихся под ребрами и ломающих кости. Почему-то не к месту вспомнила, что он любил засыпать у меня на плече. Любил давать обещания, которые не смог сдержать. И его «навечно» сейчас находится рядом с ним. Он обещал мне «навсегда», но «навсегда», увы, не существует Каждое утро приносило с собой день, наполненный мучительной болью. Она была во всём: в агонизирующем ощущении на месте укуса, в приёме пищи, после которого меня неизбежно выворачивало наизнанку, в мыслях, от которых хотелось плакать. Я много плакала. Иногда захлебываясь слезами навзрыд; иногда наоборот, рыдала беззвучно, уткнувшись открытым в немом крике ртом в пропитавшуюся потом подушку. Уколы обезболивающих приносили желанное облегчение, притупляя боль, всего на пару часов. Потом она возвращалась. Сначала напоминала о себе лёгкими приливами на берег умиротворённого медикаментами сознания, потом превращалась в бушующий океан, разнося в щепки спокойствие и надежду на то, что та ушла насовсем и больше не вернётся. Но боль возвращалась. Всегда возвращалась. Меня постоянно тошнило. Я ненавидела стоящий возле кровати таз – пластиковый, кричаще розовый. Ненавидела ладони Леры, придёрживающие волосы, в то время как я опустошала зашедшийся спазмами желудок. Ненавидела пытающееся казаться безучастным лицо Руслана, в то время как он обрабатывал и заново перебинтовывал ногу. Ненавидела Антона, который натужно бодро рассказывал какая снаружи погода и какой комикс он нашел на вылазке, в то время как приносил обед мне прямо в комнату. Ненавидела Дениса, молчаливо делающего здесь влажную уборку – каждый день два стука, прежде чем появиться с ведром воды и тряпкой в дверном проёме. На все вопросы я кивала, что-то отвечала невпопад, затем отворачивалась и смотрела на раскачивающийся за окном дуб. Нестерпимо хотелось, чтобы они поскорее покинули спальню. Но когда те уходили, когда скрывались за дверью, на короткое время оставив меня одну – становилось страшно, что сквозь приоткрытое окно я услышу, как заводится двигатель «Ниссана» и как колёса шелестят по заснеженной дороге, отдаляясь. А потом дом погрузится в молчание, и тишина станет мне ответом, когда я буду выкрикивать их имена, умоляя не бросать и вернуться. Страх уходил только когда кто-то находился в комнате. Однако, когда они были рядом – приходил стыд. Хотелось спрятаться под одеяло, но в какой-то момент стало всё равно. Я просто до смерти устала, хотя и так ничего не делала. Только лежала, вслушиваясь в карканье ворон за окном. Казалось, ещё немного – и простынь с одеялом и подушкой врастут в меня, слившись со спиной воедино, и никогда не позволят из них выпутаться. Возможно, так оно и есть, и без кровати существовать я больше не смогу. – Настюх! Я вздрогнула, когда дверь внезапно распахнулась, а ручка с грохотом влетела в стену. – Ой, прости, не хотел пугать. В комнату влетел Антон. Его руки были заняты подносом, так что закрыл он дверь так же как, судя по всему, и открыл – с ноги. – Ты не поверишь что сегодня на обед! – он поставил поднос на столик, плюхнулся на кровать и презентовал полную тарелку. От горячей еды исходил пар. Я отложила книгу и заглянула в тарелку в его руках. В ответ на меня смотрели два жёлтых глаза на молочно-белом фоне. Один глаз круглый, другой овальный, слегка потёкший. Нарезанный соломкой бекон выложен внизу в виде перевёрнутого полумесяца, по форме напоминающего рот. Перекошенная рожица криво улыбалась, взирая из тарелки измученным взглядом, будто молила окончить её страдания и как можно быстрее изничтожить. – Глазунья? – удивилась я. – Ага. Прикинь, мы нашли яйца! – Антон энергично заёрзал на краю покрывала. Я приняла в руки тарелку с горячим обедом и принялась вилкой разделять рожицу на маленькие кусочки. Тем временем он восторженно рассказывал: – Ходим мы, значит, с Русом по нашему частному сектору, патрулируем периметр, высматриваем зомбаков и тут бац, видим курицу! Охеревшую от холода, но живую. Она ломанулась от нас в другую сторону, мы – за ней. И прикинь, она привела нас к заброшенной ферме, где работает аварийный генератор. А там много-много яиц, куриц и даже свиней. И записка на двери, мол, хозяева пару дней назад в лагерь для выживших уехали, а животных взять с собой не смогли. – И вы сами свинью разделали? – сквозь застрявший в горле кусок спросила я, покашливая. Антон недоумённо моргнул. – Эту непосильную ношу взял на себя Денис. – Ужас, – отозвалась я, но есть не перестала. Антон ухмыльнулся, а я нахмурилась, придвинула к себе тарелку, наколола кусочек на вилку и без удовольствия отправила ту в рот. – Я теперь на эту глазунью смотреть нормально не могу. – Мне, как повару, очень обидно слышать такие слова, – он в притворной обиде прижал одну ладонь к груди, а тыльной стороной другой драматично дотронулся до лба. – Столько усилий и всё впустую! Моё сердце величайшего, но никем не признанного кулинара, разбито. Хоть Антон и сказал это в шутку, мне вдруг стало не смешно. Я опустила взгляд в тарелку с уже остывшей глазуньей. Он так старается... они все стараются для меня, стараясь скрасить последние дни. А я их и не благодарила особо. Почему? Я ведь действительно ценю их помощь. Искренне рада, что не бросили и возятся. Я кинула взгляд на скрытый под тугим слоем бинтов укус, тяжело сглотнула и крепче сжала вилку. – Прости Тох, я всё съем, – я без аппетита сунула кусочек глазуньи в рот, прожевала и проглотила. – И вообще, спасибо тебе... за всё. – Да пустяки, – отмахнулся он. – Я люблю готовить, мне не в напряг. Честно. – Я имею в виду не только готовку, а другую помощь тоже, – я отвела взгляд. – Прости, что тебе приходилось делать всё это... – Не накручивай себя. Мы все рады помочь. Уголок моего рта задрожал и опустился. Антон слегка повернул голову к двери, будто прислушивался. Затем, снизив громкость голоса до шёпота, заговорил: – Дэн хотел взять все обязанности по уходу на себя, но, как я понял, из-за твоей просьбы ему слишком... страшно. Я напряглась, ведь не уверена, что хочу говорить об этом. Потому что, скорее всего, просто разревусь, если начну думать о том, что Денису придется сделать, когда я превращусь. Когда-нибудь придётся. Но, может, не сейчас?.. – Только он сможет это сделать, – выдохнула я. Наверняка Рассомахин и сам не желает видеть меня в таком жалком состоянии. Должно быть и его влажные уборки мерещились мне в бреду. И вовсе он не шептал, как мантру, «пожалуйста, живи». Верно, мне всё привиделось. Я просто выдаю желаемое за действительное. – Тут ты не права, – Антон замотал головой, придвинулся и с нетипично серьёзным лицом заговорил: – Он все ночи просидел у тебя под дверью. Думал, что-то может понадобиться. Спал на полу, если вообще спал. Никто не мог его прогнать из коридора, чтобы он немного передохнул. Когда у нас закончилось что-то из лекарств, он в ночи помчался в город. Никого не предупредил даже. Приехал под утро весь в кровище и с рюкзаком тех баночек, которые требовались Русу. Прошерстил весь центр Владивостока, чтобы их найти. Даже страшно представить, какие орды зомби там были. Лера ему тогда по первое число вставила. С тех пор мы с ним только вместе, даже если туда же, в город. Он от твоей двери не отходит, Насть. Сидит на табурете целыми днями-ночами. Только на вылазку сходит и потом опять к двери. А сейчас внизу, мы хотели за припасами сгонять... Его ни на минуту нельзя от этого чертова табурета оттащить. Он волнуется за тебя. Очень волнуется. – Почему?.. – безсознательно шепчу я, уставившись в тарелку. – Потому что обещал Михе, что если с ним что-то случится, то он о тебе позаботится, – Антон с грустью следил за моими нервными движениями. – Ты ведь знаешь Дениса... Он всегда делает именно то, что требуется. – Видимо да. Антон тяжело вздохнул. – Он винит себя в случившемся, – с горечью произнёс он. Я замерла, прекратив выкручивать край одеяла. – В этом нет его вины, – возразила я. Антон расцвёл и даже, кажется, с облегчением выдохнул. – Тогда, думаю, вам надо поговорить и всё прояснить. Он скоро себя живьём съест, на него смотреть временами страшно. – Поговорим, – неуверенно пообещала я, отводя взгляд. Только будет ли смысл в разговоре? Раздался стук в дверь. Тихий, но уверенный. Та приоткрылась, и в комнате появился Денис. Словно он и правда всё это время сидел под дверью, поджидая нужного момента. – Юрченко, не отвлекай её разговорами от еды, – от неодобрительного тона Антон втянул голову в плечи. – Иди вниз. Скоро выходим. – Окей, командир, я тогда пойду. Настюх, приятного аппетита, надеюсь, эта глазунья из куриных яиц пришлась тебе по вкусу. Он подмигнул мне и выскочил за дверь. Денис проводил его взглядом, покачал головой, улыбнувшись чему-то, и прошёл вглубь комнаты к креслу у окна. – Если ты чувствуешь себя лучше, то мы хотели бы видеть тебя за общим столом на кухне. Завтра, во время завтрака, – твёрдым тоном сообщил он и затем, уже чуть мягче, добавил: – Для всех это важно. Я почувствовала, как губы сжимаются в тонкую линию. Он так легко говорит об этом, будто это зависит только от моего желания. Даже не смешно. – Мне и здесь завтракать нормально, – я пожала плечами, с трудом удерживая взгляд его зелёных глаз, которые испытующе смотрели на меня. Лицо Дениса не поменяло выражения, но тон стал неожиданно строгим: – Как долго ты будешь позволять укусу запирать тебя в четырёх стенах? – я вздрогнула от его слов и сжалась, желая спрятаться под одеяло. – Сама ещё не устала сидеть взаперти? Я прикусила губу, почувствовав жжение в глазах. Не плакать. Только не плакать. – Я могу обратиться в любой момент. – Какая неубедительная причина нежелания плыть против течения, – он качнул головой. Раньше я не понимала тех людей, которые, не выдержав изменённой реальности, просто сдавались. Им было тяжело приспособиться к новой жизни и в итоге они просто вышибали себе мозги, надеясь избежать худшей участи. Убивались целыми семьями. Мне не верилось, что кто-то мог самолично лишить себя жизни. А потом я убедилась в этом сама, когда во время поиска для ночлега в Самаре вошла в квартиру и увидела труп, раскачивающийся на привязанной к балке под потолком верёвке. Для них новый мир стал слишком отвратительным местом, чтобы хотеть в нём жить. Тогда я их не понимала. Мне казалось, что всегда можно найти причину, ведь радости таятся в мелочах... Сейчас мне так больше не казалось. Не осталось больше этих мелочей. Я больше не вижу ничего радостного. Плохого несоизмеримо больше. Уже не получается с надеждой смотреть в будущее. Раньше я боялась смерти. Самой боли, которая обязательно следует перед её наступлением. С тех пор, как та стала моим постоянным спутником, я её больше не боюсь. Наоборот, смерть стала бы избавлением от страданий. Не было бы больше мучительного ожидания того дня, когда сознание покинет меня, и я превращусь в ходячего мертвеца. Может, этот день наступит не так скоро, но обязательно наступит. А их жалости надолго не хватит. Они меня бросят. – Моё время поджимает, – я старалась говорить ровно, но голос подвёл и начал дрожать от переполняющих её эмоций. — Я стала ещё более никчёмной, чем была. Спальня погрузилась в тишину. Я пристыжено опустила взгляд в пол, чувствуя себя опустошённой после выпаленных сгоряча слов. По щекам текли слёзы, но я не спешила их вытирать. Зажмурилась и всё же отвернулась, стараясь сдержать просящиеся наружу всхлипы и плакать беззвучно. – Помнишь тот день, когда началась эпидемия? – тихий голос нарушил тишину. Я подняла взгляд на Дениса и вздрогнула от выражения скорби на его лице. – Вы с Лерой тогда в панике выбежали из спортзала, увидев оживший труп нашей физручки, – он прикрыл глаза отдавшись на волю воспоминаниям. – А помнишь, как впервые сама убила заражённого в том военном городке? – он распахнул глаза и прямо посмотрел на меня. – А как не растерялась и застрелила тех, что мы встретили в торговом центре в Екатеринбурге? Как ты, в конце концов, спасла Мише жизнь в Благовещенске? Поэтому я и говорю тебе тут мудрость, которую обрёл сам – не плыви по течению. Плыви против и проживи остаток дней с искренним кайфом. Миша бы этого хотел. Он улыбнулся. Его улыбка была такой обнадёживающей настоящей, что я не выдержала и разрыдалась в голос. На этот раз это были слёзы облегчения. Денис указал в какую сторону смотреть, чтобы увидеть свет в кромешной тьме. Он меня понимает. Знает, как мне тяжело. Я протерла глаза, желая остановить поток слёз, но те никак не хотели заканчиваться. Зашелестела одежда. Денис поднялся с кресла, его ладонь опустилась мне на плечо и слегка сжала. – Спасибо... – удалось произнести между всхлипами. Он стоял возле кровати, ждал, когда я успокоюсь. Руку не убирал и не присаживался, хотя, должно быть, ему хотелось. Последние дни он выглядел более изможденным чем обычно. – Я не только за душещипательным разговором сюда пришёл, – признался Рассомахин, когда я затихла. – Мы с Антоном сейчас поедем в тот банк, – вдруг произнес он, заставляя меня поднять на него недоумевающий взгляд. – Там должно что-то остаться, хоть какой-то след... – он осекся, и я опустила голову, глядя в тарелку. – Нам обязательно нужно понять, зачем они забрали тело Миши. Когда послышался звук открываемой двери, я вскинула голову и выпалила: – Будьте осторожны. Кивнув и слабо, одобряюще улыбнувшись, Денис ушел. Я наконец смогла прикончить порцию глазуньи. Потом пришла Лера и кое-как уговорила меня спуститься вниз, чтобы вместе что-нибудь посмотреть по телевизору. Руслан услужливо помог спуститься, а Лера нашла какой-то диск, вставила его в DVD и устроилась рядом. Я неловко поерзала на холодной обивке дивана и уставилась в экран, где происходила сопливо-драматическая сцена между Беллой и Эдвардом. Я не любила такие фильмы-фэнтези, где все перевирают. Но блин, кого вообще волнует сей факт, когда Эдвард пожирает Беллу своими жёлтыми глазищами, право слово. И нет, я совсем не завидую страшилке, которая собрала вокруг себя семейку хладнокровных и стайку пушистиков. Поэтому я могу смело и без зазрения совести показать противной Белле Свон язык. Вскоре я задремала, даже не заметив, как Лера ушла на кухню готовить ужин. Но уже под конец меня будто что-то дернуло, и только я успела открыть глаза, как раздались тихие шаги. Я, подобно страусу, вытянула голову, всматриваясь в дверной проем. Через пару мгновений начал появляется силуэт, и в гостиную вошел Денис. Синяки под глазами, словно говорящие, сколько он не спал, нездоровый цвет кожи, усталый вид и все еще уверенные, но монотонные движения выдавали его усталость. Он плюхнулся рядом со мной и тихо сказал: – Ничего. – В каком смысле «ничего»? – Во всех, – вздохнул Денис и зевнул. – Угу, – задумчиво промычала я. – Главное, чтоб... О, что ты?!.. Я чувствовала, как жар мечется в нерешительности, охватить ли щеки, или прилить ко всему телу, потому что Денис внезапно упал лицом на мое плечо. Я замерла с поднятыми вверх ладонями и ошалело раскрытыми глазами. Горячее ровное дыхание пробирало до костей. Я аккуратно потрясла чужое плечо и внезапно поняла, что не хочу его будить. Он действительно выглядел последние дни очень вымотанным, и лишать его сна сейчас – это как отобрать у ребенка любимую игрушку. Тупо и бессердечно. В какую-то секунду Денис что-то обеспокоенно пробурчал во сне и нервно сжал пальцы, но потом расслабил руку и в ту же секунду ровно засопел. Что ж, долго нам придется сидеть. В принципе, пока не проснется Денис. Ну, или пока кто-нибудь его не разбудит. В это время на экране разворачивался вид на лес под какую-то душещипательную песню с высоким до зубовного скрежета вокалом. О, боже. Это еще одна часть «Сумерек». Я сердито фыркнула, снова пялясь в экран.

∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°

– Насть, я... Что?.. Оу... Лера шокировано наблюдала такую картину: Денис лежит на моем плече, пока я пытаюсь достать пульт с другого конца дивана, а по телевизору всё ещё шли «Сумерки». – Я... помешала? Я разъяренно посмотрела на подругу и попыталась сдуть волосы с лица, но те снова упали мне на глаза. – Пульт. Скорее. А то меня сейчас вырвет. Она снова посмотрела на экран, по которому показывали поцелуй Беллы и Эдварда. – Быстрее! – Ладно-ладно, – Лера метнулась к другому концу дивана, схватила пульт и кинула его мне. Я ловко поймала его и выключила фильм. – Ну так... как это? Здесь. – она указала на Дениса. – Тише, – шикнула я. – Не хватало еще его разбудить... – Тебе тоже стоит поспать, – произнесла Лера, устало потирая лоб. – На том свете высплюсь, – выдохнула я, стараясь игнорировать её слишком печальное лицо, от которого сжималось сердце. Разговор с Денисом преисполнил меня уверенности, однако та продлилась лишь до вечера. Затем наступила ночь. Спальня погрузилась в тишину и, вместе с прокравшейся в комнату тьмой, просочилось удушающее одиночество. За окном снова усилился ветер, и снег с тихим шорохом бился о стекло, словно пытался напомнить, что снаружи всё ещё есть мир, в котором жизнь продолжается по своим законам. Я вновь ощутила себя покинутой и всеми забытой, хотя знала, что другие спят в своих кроватях в этом же доме. Но, возможно, я просто не слышала, как они покинули жилище?.. Может я действительно одна, в пустом доме, а с каждой минутой мертвецы всё ближе и ближе... Ищут возможность пробраться внутрь, дотянуться до окна, чтобы затем вцепиться зубами и разорвать меня на части. Но сомневаться в друзьях больше не хотелось. Я решительно перевернулась на другой бок, спиной к окну, и посмотрела на неплотно прикрытую дверь. Чувствовала – Денис там, снаружи. Как и я, он не спал. Сидел у входа, как и в другие ночи, если верить словам Антона. Иногда я пыталась представить, как всё будет дальше. Не из страха, а из странного, почти спокойного принятия. Сначала я просто перестану владеть своим телом и мозгом, а потом случится то, что все избегали произносить вслух. Я не пыталась бороться с этой мыслью. Наоборот – она становилась чем-то вроде последнего плана. Последнего понимания, в котором больше не было иллюзий. Я знала, что Денис не отступит, когда придёт момент нажать на спуск и оборвать мою жизнь. И он тоже это знал. Мы оба оказались в состоянии ожидания, где слова больше не нужны. Но постепенно даже это ожидание растворилось. Мысли распались на фрагменты, звук ветра стал единственным ориентиром, а потом исчез и он. Осталась только темнота, в которой я наконец перестала держаться за бодрствование и просто позволила себе уйти в сон, где страх и реальность больше не могли меня догнать.