Водяные лилии и как их выращивать

      Изуку Мидория зашёл за порог школы и увидел, как его друг, Кацуки Бакуго, развешивал объявления о пропаже. Он делал это уже третий день, и Изуку решил, Бакуго хотел заклеить каждый сантиметр всех стен не только академии, но города вообще. Он бы вылил весь клей на проходящих студентов, если бы это помогло. Что-то было странное в этих белых листах, сообщающих как будто бесполезную, безликую информацию. Кацуки разглаживал старые листовки, вероятно, считая их недостаточную численность главной причиной, почему её ещё не нашли. Его высокую мускулистую спину с мощными плечами словно зажали в тиски, он выглядел не совсем здоровым, напряжённым и точно не видящим ничего, кроме листовок.       Изуку Мидория никогда не думал, что Кацуки Бакуго сломит отчаяние. Но, судя во всему, именно это и происходило.       Химари Суирен была тихой. Мидория ещё мог сказать про неё «немного себе на уме». Однако суммарно все её характеристики сочетали в себе единственно положительные качества для Изуку, хотя он даже не был знаком с ней. Она никогда ни с кем не ругалась, хотя редко говорила, по природе своей, наверное, будучи молчаливой. Кто-то бы неуместно спросил: красивая? Определённо. Химари была одной из тех девушек, к которым многие не решались даже подойти из-за некоторой ауры тоскливого, но странно подходящего ей привлекательного одиночества.       Она была той одноклассницей, о которой почти ничего не знали, но которая благодаря наружности, порождающей рассеянное благоговение, снискала короткое внимание, поверхностное и основанное на идеализации всех черт её. Молчание — вредная привычка, которую слишком часто романтизировали; отношение ко всем — равное и безоценочное.       С ней не говорили. На неё смотрели. При этом со стороны самой Химари не было предпринято абсолютно никаких действий, и происходило это всё без какого-либо её участия.       Немой взгляд на переменах, учебник ботаники и Библия вместо списка друзей. Шёлковые рубашки, аромат лилий, работа в саду до заката, бледная шея, ненакрашенные тонкие губы, грустные брови. Её иногда называли «прекрасный застывший цветок».       Изуку не мог вспомнить, слышал ли он хотя бы раз её голос. Он, кажется, даже не совсем чётко помнил её лицо. Он видел пред собой только что-то блеклое, как расплывшаяся акварель. Её черты мелькали где-то, но когда Изуку хотел вспомнить её, целостный образ никогда не собирался. И это всё, что он о ней знал.       За исключением недавнего инцидента, даже думать о котором Изуку казалось неуместным.       Никто бы и не заметил, если бы она пропала. Наверное, забеспокоились бы только когда школьный сад стал разрастаться и выглядеть неприлично, неухоженно.       Но вместе с тем она была той, на кого однажды засмотрелся Кацуки Бакуго. И даже сейчас он видел перед собой только её. Абсолютно пустым взглядом.       — Привет, — Мидория говорил тихо, точно был лишним в этом переживании. – Её семья как-то отреагировала?       — Нет. Я не могу застать их.       — А полиция?       — Я даже не родственник. Всем плевать. Пойду сегодня снова.       — Хочешь, я пойду с тобой?       — Нет.       Он положил руку на плечо Кацуки, осторожно, почти невесомо, и посмотрел на стену. Только сейчас вдруг осознав, что было странным в этих листовках.       — Кацуки… — начал он почти шёпотом. — Почему тут нет её фотографии?       Что-то дёрнулось под его рукой. Плечо Кацуки поднялось, мышцы напряглись. А голос звучал c чёткой расстановкой слов. В потоке этого тяжёлого голоса нитками торчала злоба.       — Ей не… не нравится, когда её фотографируют. Вряд ли после всего случившегося в этом месте не знают, как она выглядит.       Изуку на мгновение подумал, Кацуки чуть не сказал «не нравилось».