Водяные лилии и как их выращивать

      «…По данным официального расследования установлена вероятность, что тело жертвы было разрублено на части и закопано в разных местах с целью сокрытия улик. Несмотря на то, что подсудимый не смог предоставить информацию о местонахождении остальных частей тела, улики свидетельствуют о его причастии к преступлению. Фотографии и видео, обнаруженные в личных вещах подсудимого, свидетельствовали о сексуальном насилии, совершённым над жертвой, позволяют рассматривать преступника и как насильника. В личных вещах обнаружена перчатка с отрубленной руки жертвы…       (…) По версии официальных органов, жертва, находившаяся в романтических отношениях с другим молодым человеком, вызывала у подсудимого не только ревность, но и страх раскрытия преступления. Имея информацию о его нестабильности и жестокости, подсудимый принял решение совершить убийство, чтобы избежать возможных вопросов и обвинений…       Заседание (…) подсудимый достал заранее подготовленные садовые ножницы и отрезал себе язык. При попытках добыть информацию следователи использовали графические методы, однако, в соответствии с последними данными, подсудимый отказывается предоставлять дополнительные сведения. Мы располагаем информацией, что подсудимый сделал признание в состоянии аффекта или какого-то препарата, однако, согласно данным полиции, это не может претендовать на смягчающие обстоятельства ввиду подтверждения признания и присутствия факта преступления».       Несмотря на официальное следствие, ещё одной аргументированной версией стало активное присутствие Кацуки Бакуго в её жизни накануне исчезновения. Он, почти злодей в глазах окружающих, и она, легкодоступная, потерянная для собственной церкви. Несдержавшийся насильник? Именно.       Но немногие верили этому. Большая часть восприняла тот факт его неравнодушия как главное доказательства его невиновности. Скрывали за одобрением его поступка страшный стыд. И дрожь в коленях. Ведь как это — герои не спасли? Школьницу правда убили?       Как же так?       «Как же так» — спрашивали в учительской. Но Очако, сжимая подол юбки, успокаивая волнующееся сердце, повторила:       — Сэнсэй позволил лишнее. Неоднократно и… прошу принять во внимание мои слова.       Очако рвано выдохнула, но, когда на её плечо легла рука Нэмури, волнующийся день укрыла спокойная, поддерживающая ночь. Каяма попросила Очако пройти к ней в кабинет и подробно всё рассказать. С дрожащими руками, но рядом с Полночью, Очако Урарака смотрела перед собой, чувствуя странный прилив трогательной уверенности. Пройдя около Ашидо Мины перед тем, как скрыться с Каямой за поворотом, она кивнула и получила в ответ полный гордости взгляд подруги.       Киришима, шедший около Мины, неловко спросил:       — Я бы… я бы хотел узнать больше о том, что тебе понравилось в этом фильме. Про который ты в четверг так рассказывала, очень долго и… здорово, так живо.       Она на несколько секунд застыла, остановилась. Немного помолчала, а затем смущённо засмеялась.       — Вау. Внезапно. Я не думаю, что смогу расслабиться после всех этих новостей, вспоминать тот фильм. Как будто не имею права, знаешь. И всё же… а зачем тебе?       — Мы так давно дружим, а я, кажется, почти ничего не знаю о твоих увлечениях. Хочу это исправить.       Они вошли в класс. Каминари не мог понять, почему ему хотелось отмахнуться от мух, когда вокруг не было ни одной. Он смотрел во двор Академии, ощущая тёплый ветер июля, слушая Минору по привычке, как белый шум. Едва различал слова «новинка», «этти», «чувак, я тебе гарантирую, ты, как и я, на этом моменте просто…»       — Слушай, — Дэнки резко отпрянул от окна, взглянул вниз, на Минору. — Тебя реально только это волнует? Почему я вообще с тобой общаюсь? Я не могу вспомнить.       — Смеёшься? Всё просто: ты такой же, как я!       Каминари посмотрел в сторону, куда-то в пол. Блестели волны школьной, размеренной, но изменившейся жизни. Многие ученики либо не говорили, просто смотря в тетради, либо шептали что-то вроде «Сегодня очень тепло…». Коридоры жемчужно светились солнечным отражением, воздух летней симпатией перебирал листья деревьев у окон. Только одна стена, та, что на первом этаже, говорила уже почти стёртыми, но идеальными иероглифами: «…ет глаз: светло-карий…».       — Знаешь… я бы уже не был так уверен.       Сказав это, Каминари вышел из класса. Он придержал дверь входящим одноклассницам и не посмотрел им вслед. Сдержался от комментария. И спросил себя: «А как ощущают себя девочки, когда я говорю, как Минору? Неужели я выгляжу так же?».       Каминари поздоровался с Хизаши-сэнсеем. Ямада не сразу его заметил, неловко кивнул, остановился, постоял посреди коридора и снова направился во двор. Остановился в конце коридора. Садовый клуб отказался от деятельности на неопределённый срок. Под июльским солнцем распустилось десятки цветов. Они росли самостоятельно, цвели пышно, громко.       Мик даже завидовал. И спрашивал: если он слышит, может, стоит наконец-то ответить. Сказать. Закричать.              Хитоши поднял взгляд на государственный сад. Ограждённая территория, валявшийся мусор, которым закидывали уже оставленную землю. Он не зайдёт за ней, чтобы пойти вместе в библиотеку. Он посмотрел на закатное небо и увидел крылатого оленя в облаках.              А поздно вечером Изуку нашёл Кацуки у озера. Ведь сегодня Танабата.       Изуку видел, как Кацуки свернул на эту улицу. Кажется, дальше был недостроенный государственный сад. Мидория с тоской спрашивал себя: «Каково ему находиться настолько близко к этому месту?».       Мидория спрашивал себя: «Он сразу начал искать её. Он действовал так стремительно. Отчаянно. Рискованно. Как будто... спланировал за короткое время». И лишь сейчас начал осознавать потерю.       Мидория не спрашивал, как он. Мидория видел, как крепкая, скованная мышцами спина сверкала под луной стеклянной дрожью, как кивали озеру влажные ресницы, топя рубин, как сердце просилось на дно. Кацуки сидел около этого странного озера, точно сложенный журавль на сильном ветру.       Он закрыл лицо руками. Тихие, тихие долгожданные слёзы. Громкий, громкий затопленный крик.       Изуку правда плохо помнил Химари Суирен. Но сейчас он вдруг понял, что её имя означало «кувшинка». И все фейерверки, сами того не зная, распускались только для того, чтобы отразиться на озёрной глади с десятками тихих кувшинок.       Они распускались только для того, чтобы Кацуки Бакуго мог сказать перед ней:       — Мы всё же посмотрели на фейерверки вдвоём.