21
21 апреля 2024 г., 21:24
Пять утра, небо розовело. Кацуки пытался разомкнуть глаза. Он уснул всего на два часа, он был рядом с ней всю ночь. Слушал всхлипы, боялся услышать тишину. Она пришла к нему, чтобы помолчать. В страхе остаться наедине с собой и итогами того дня, отвратительного, запечатлённого, цифрового дня, она выбрала его как безопасное место.
— Я хотела побыть одна. Но мне страшно. Очень. Мы же сможем просто помолчать?
Кацуки поднёс палец к губам. Её влажные опухшие глаза прикрылись. Его опухшие синяки заныли.
Он тогда сам недавно вернулся. Конечно вызвали к директору. Конечно едва не исключили. Всё ещё помечено непрочитанным сообщение от Изуку, Киришимы, которому досталось, Всемогущего. Благо, что вступился, но… Бакуго с трудом верил в его доводы. В тот момент он верил только в то, что она считала безопасным пространство рядом с ним.
Суирен как привидение, она села на его кровать (сделала страшное для девушки в комнате парня) и легла, отвернувшись к стене. Он присел у кровати, облокотившись на неё.
— Мне тогда исполнилось девять. Он сделал это в мой день рождения. Мы пришли со службы. И он сказал, что я заслужила подарок.
Кацуки молча выслушал всё.
Он ничего не говорил, пока она кричала так тихо, что разрывалась на части. Пока она вся вздрагивала, пыталась отдышаться от опустившихся в горло слёз. Кацуки свято, верно молчал, даже когда она вдруг вскочила, в резко зашумевшей комнате села прямо перед ним. Обхватила голову (её руки, её руки, руки холодные, как вода) и прижалась влажной щекой к его лицу, прячась за тонкими волосами. Молчал, даже когда её пальцы, как острые ветки, впились в его затылок. Молчал, потому что губ едва коснулось её дыхание.
— Нет… — она опустила руки, покачала головой. — Я никогда не смогу.
И Кацуки Бакуго молчал. А она сидела на краю его кровати, в беззвёздной, безлунной комнате, и вздрагивала от каждой скатывающейся по горлу слезы. Он различил в темноте её дрожащую ладонь и едва хотел коснуться невесомо, как она быстро, стыдливо прижала её к груди. И, точно упав куда-то внутрь себя, беззвучно плакала. Ему бы хотелось, чтобы у них существовал способ изменить всё. Вернуться, исправить. Но способа не было. Они не могли ничего сделать.
Поэтому он просто молчал. Он подумал обо всём горе человечества, о мировой печали, подумал конкретно о ней, о себе и... ему захотелось сбежать. Всем своим сердцем он желал, чтобы они могли оставить этот мир позади. Просто исчезнуть.
Больше они не говорили.
Он всматривался в утреннюю темному комнаты, пытаясь не шуметь. Надеялся, она уснула. Встал осторожно, проверил сообщения. Свет от экрана впился когтями в заспанные глаза. Различив сообщения от мамы и новые от Изуку, он выключил экран. Тихо достал школьную сумку, взял бутылку воды. Медленно сделал глоток, слыша все свои действия на удвоенной громкости странно-молчаливого утра. Кацуки обернулся посмотреть на кровать. Пустая. Плед аккуратно сложен.
Кацуки был один в комнате.
Сердце вспыхнуло.
Как обезумевший, он выбежал из спальни, едва успел обуться. Бежал по кроваво-рассветным улицам.
Только бы не решилась. Не исчезла.
Кацуки ощутил слёзное, удушающее предательство. Вокруг запястий туго затянулась верёвка. Сонное, подкрашенное небо, в смущении отражающееся в воде. Ветки, ветки, небольшое озеро. Солнце где-то далеко, под тонко сотканной туманной дымкой, ветки, рассвет растущий, сомнительный, нежный. Луна, воткнутая в небо, шептала завет и клятвы. Ветки. Ответ кизила и немой холодный смех из проткнутой ветками глотки.
И верёвки затянулись уже на его шее. Шаг, ещё один. Земля мягкая, трава холодная. Химари Суирен мёртвая.
Кацуки не знал, что чувствовать, что делать, что нужно, что срочно, что прямо сейчас, что потом, что… что он должен ей сказать.
Она лежала так странно, так неправильно. Хорошо, что уже не чувствовала. У Кацуки ломались веки, зрачки шатались, как старая бутафория. Он боялся коснуться её. Трава холодная. Земля грязная. Едва слышный шорох. Тайный ветер у озера. Он слышал проснувшихся насекомых. Его голова легла совсем близко к её лицу.
Одна из веток кизила под ним сломалась, открыв ранку на её недвижной шее. Оттуда вытек тёмно-красный мутный червь, аккуратной каплей прячась под воротником школьной рубашки.
Кацуки только заметил: весь воротник красный, мокрый. Шея в кровавой паутине, поддерживаемая тонкими, острыми ветками кизила. Небо розовое. Лицо спокойное. У него тоже. Только по щекам разлагались слёзы, беззвучные, преданные. Он не хотел смотреть в глаза, не мог. Их спрятали светлые пряди. Кацуки знал, что в них бы уже не было цвета.
Дерево, которое избежало роли виновника, молчало. А злость лопатой ударила Бакуго по затылку, наполнила глаза кислотой, заставила всё внутри щипать и гореть. Тихо, безверно, быстро задышать. Вскочить на руки, сжать безвинные травинки. Закричать. Разбить костяшки о заспанную землю, упасть на неё, желая упасть сразу в гроб, чтобы могильная страсть содрала с него кожу белыми поцелуями. Чтобы проснуться.
Но его сон только начался. Он не был гением. Он – просто беспорядочный взрыв. Словно от крохотной искры глаза его зажглись, посмотрели прямо, увидев в памяти виновника. Вдохнув аромат мальвы. Наказание за изнасилование строгое, при имении доказательств вплоть до лишения свободы. Срок не менее трех лет. Он убивал неоднократно и ограничится тремя годами заключения?
Нет.
Химари Аой получит своё наказание. Но не за изнасилование. А за убийство.
Отрубая ей кисть, так уродуя уже бледневшее тело, был ли он героем? Вряд ли. Он был влюблённым мальчиком, который весь дрожал. Чьи холодные руки тряслись, как лезвие топора.
Ударил лопатой прямо в запястье. Сдерживая хрипы и протирая глаза грязными руками, он пробовал снова и снова. Слышалось что-то. Скользкое. Глухое. Тяжёлое. Резкий хруст сломавшихся костей. Этот рассвет звучал как разделка животного.
Теперь и белый рукав её школьной рубашки пропитался кровью. Но пустое озеро, которое терпеливо ждало розовыми отблесками, не возражало.
