Водяные лилии и как их выращивать

      Очако верила в то же, во что верили её родители. Она так же, как они, ходила в храм, так же говорила то, что нужно было говорить. Просила то, что предполагалось просить. Она не совсем понимала, зачем делает это, но порой, видя, как усиленно люди в храме молятся, старалась соответствовать.       Наверное, по причине не сильной вовлечённости в «вопросы вечные», она легко и спокойно относилась к тому факту, что люди вольны верить в кого угодно. В кого, во что — её это не касается. Она молится за мир и доброту в сердцах всех людей, и ей этого достаточно. И хотя из представителей других конфессий Очако Урарака знала только двоих, ей хотелось думать, что по преимуществу католики похожи именно на первую её знакомую. На эту молчаливую, но такую славную Химари Суирен.       Потому что если большинство похожи на Ибару Шиозаки, позиция Очако на этот счёт становилась неоднозначной.       Казалось, если просто произнести её имя, стены затрясутся, воздух похолодеет. Её имя высушивало, не оставляло влаги во рту, заставляло жаждать воды, когда в качестве питья доступна только плотническая кровь. Её тень укалывала, как розовый куст.       Для Ибары Шиозаки все вокруг были грешниками, но хуже всех были те, кто не подавал, по её мнению, надежды на искупление. Очако Урарака всегда считала себя лгуньей, воровкой, лицемеркой, под конец просто низкой убийцей, стоило Шиозаки лишь бросить на неё терновый взгляд.       Не могли ведь они обе, Химари Суирен и Ибара Шиозаки, верить в одно и то же?       Шиозаки прошла мимо. Мимо Очако, ощутившей тотчас воткнутые в ладони гвозди, мимо нескольких листовок, треть которых отклеили работники школы. Только метнула что-то быстрое, как брошенная грязному ребёнку монетка, в сторону мусорного ведра. Наверное, что-то вроде отметины грешницы высшей категории.       Ибара Шиозаки только поджала губы. И, возможно, чуть-чуть нахмурилась.       Хотя даже два месяца назад, при той ужасной сцене в коридоре, лицо её ни на секунду не дрогнуло. Какой у Шиозаки был голос? Очако почти не знала. Она слышала его только в тот день, когда её голос остался в памяти судебным иском.       — Ты лицемерка.       В коридоре голоса тогда стихли почти сразу. И голоса, и звуки шагов. Все остановились, ожидали, смотрели. Все знали, что без Кацуки Бакуго на неё можно было смотреть.       Но Химари не оборачивалась.       — Я говорю, — Шиозаки подошла к ней, но не дотронулась, как будто боялась испачкаться, — что ты лицемерка. Ты ходишь с лицом мученицы после всего? После обличения своих пороков? Молчишь, проповедуешь таким образом христианскую веру? Тебя не было на службе уже два месяца, ты не исповедовалась, не причащалась. Ты даже не попыталась вернуться к богу. Это многое говорит о твоей вере.       Очако видела, с какой христианской надменностью она вскинула подбородок. Её важность осталась незамеченной той, ради кого демонстрировалась. Химари продолжала стоять с прямой спиной, смотря перед собой.       — Я удивлена, что тебе нечего сказать, — в этой наступившей тишине голос Шиозаки царапал слух. — В твоей ситуации ты должна молиться господу каждую секунду.       Ибара резко схватила её и развернула, уже не боясь испачкаться пороками. Взяла Химари за запястья и вместе с чётками прижала к груди, казалось, страшно вдавливая их, грозясь проткнуть тело Химари насквозь.       — Ты должна замолить свои грехи. Победить свои наклонности и не развращать людей вокруг. Это будет сложно, но ты должна. Добродетельная наружность лишь усиливает твою вину. Ведь ты виновна, ты…       Суирен тогда резко оттолкнула её и посмотрела в глаза. Совсем не по-доброму.       — Тот бог, о котором ты говоришь, Шиозаки… мне всё равно. Я не верю в него.       Для Шиозаки с этими словами выяснилось место Химари в её жизни, в Химари, вероятно, что-то сакраментально и навсегда потухло.       Но для Очако дилемма вовсе не решилась. Если это сказала Химари Суирен, чьим голосом всегда звучали самые искренние и добрые слова, в кого она верила? Ради кого жила? Может, Урарака слишком сильно погружалась в мысли абсолютной чужого человека. И, может, не стоило приходить в храм.       — Я не знаю, как это делать. Я не знаю правильных слов для обращения к богам. Я никогда этого не понимала, буду честной. Но она находит в этом утешение. И если вы слышите, пожалуйста, помогите ей, где бы она ни была. Я просто хочу верить, что она в порядке и счастлива прямо сейчас.       — Эй.       Урарака вздрогнула и тотчас встала, обернувшись. У входа в храм стоял Кацуки Бакуго, и Очако стоило бы запаниковать на мгновение, а затем уверенно дать понять, что она его не боится. Но среди каменных статуй, среди благости и древесины, Очако лишь кивнула ему. Бледному, истинно-печальному Кацуки Бакуго, на которого раньше старалась не смотреть.       — Урарака, да? Я хотел попросить тебя о помощи.