Тюрьма

«Иосиф Виссарионович» - вежливо обращаются к нему подчиненные, подобострастно смотря. «Отец всех народов» - говорят ему пожилые люди, встречающиеся редко, но смотрящие с неподдельным уважением. «Вождь» - обращаются молодые, смотрящие преданными глазами. «Иосиф» - говорила ему Надя, печально улыбаясь. «Йозеф» - шепчет ему Адольф. А Йозеф только безжалостно пропускает всех этих людей мимо себя, убивая их, изничтожая, сживая с земли. Потенциальные воры, преступники, предатели. Как бы не была сильна его любовь, его страхи всегда берут верх. Паника побеждает порядок. В душе творится хаос, а внешне всё спокойно. Только двое спрашивали, только двое знали. «Иосиф, у тебя все хорошо?», «Иосиф, ты выглядишь грустным», «Йозеф?..», «Йозеф, ты в порядке?». Он боялся и ненавидел их так, как ненавидит параноик людей, залезших в потаенные уголки его души, вторгшихся в его внутренний мир. И обожал их, как обожает одинокий человек тех, кто его понимает, держал их удушающими объятиями. Он уже задушил одну. Он боялся задушить и второго. А этот юноша снова сидит здесь, как ни в чем не бывало, ест торт и пьет чай, держа в тонких пальцах чашку все так же аристократично как раньше, смотря все так же чуть надменно из-под прикрытых век. Хотя надо признать, что спеси у него поубавилось, да и театральной наигранности тоже. Хотя все равно было бы на что злиться, если бы не то, как заметно изменился его взгляд: понимающий, родной, слишком близкий. Залезший глубоко в душу и перевернувший там всё вверх дном. Раньше он боялся, ненавидел, интересовался. Он был рядом, но был чужим, и боялся стать ближе. Он бы не стал. Он сбегал. Иосиф сам открыл себя, думая, что мучительно раскрывает узника, выворачивая его душу наизнанку, задевая самое больное, демонстрируя всем то, какой он жалкий, ничтожный. Но это ведь всегда был только страх Сталина. А Адольф снова лежит рядом, мирно посапывая во сне. Будто бы он и не знает ничего о том, что происходит в душе Иосифа. Он все еще вздрагивает от прикосновений, всё еще шарахается от охраны и дразнит заключенных, таким образом защищая себя. А Сталин ревностно охраняет мальчишку, специально давая иногда волю тем, кто жаждет причинить немцу боль. Вот и сегодня юноша пришел весь побитый и напуганный, с очевидным желанием прижаться, обнять, может даже поплакать. Но Сталин устроил ему еще один жестокий допрос, выпытывая без единого слова, нужен ли немцу кто-то еще, кроме вождя. Гитлер лежит на полу, с заплаканными глазами, закрывая исхудалое тело от ударов. Кровь остается на ботинках Сталина, и вместо еще одного пинка он наклоняется, рывком хватает юношу за грудки, впиваясь взглядом в измученное лицо. - Ты слышишь меня? – выдыхает мужчина. Через некоторое время он получает медленный кивок склоненной набок головы. Иосиф внимательно смотрит на застывшие в уголках глаз слезы, на запекшуюся кровь на разбитых губах. В этих глазах все еще страх, разочарование, обида, даже злость, но никакого сопротивления. В эти минуты, когда Иосиф перестает злиться, надежда теплится в его глазах, и юноша следит взглядом за мужчиной, немного стесняясь взглянуть в глаза вождя. Иногда даже улыбка появляется на его губах и слышен вздох облегчения. И тогда Сталин благосклонен, он останавливается, видит, что он всё еще единственный для этого юноши, отпускает его, великодушно давая ему платок. И парень стыдится своего бессилия, но не может ничего с этим поделать, потому украдкой вытирает кровь с лица вперемешку со слезами, видя краем глаза как улыбается Иосиф Виссарионович, садясь рядом, касаясь его плеч теплыми ладонями, что-то ласково шепча ему около самого уха. Осознание всей низости и безысходности ситуации только усугубляет состояние Адольфа. Ночные кошмары и дневные истерики, к которым уже привык Иосиф, больше не средство манипуляции, бывший фюрер снова чувствует себя слабым, снова лихорадочно ищет способ самоутверждения, как ищет слепой котенок мамкино молоко. А Сталин с той же доброжелательной улыбкой одаривает котенка своеобразными подарками в виде ужина, ночи в теплой комнате, красок и кистей. Юноша наивно хватается за эти крохи, видя надежду на хотя бы не прежнее, но уважение, самоуважение, хоть какой-то источник силы. Ведь Гитлер ненавидит быть слабым. В этой ситуации хрупкому мечтателю проще всего уйти в другое место, особенно если это другое место в голове мечтателя. Юноша периодически не видит разницы между реальностью и планами, и его глаза сияют до тех пор, пока сталинская рука не вернет его в реальный жестокий мир. Парень делает жалостливое лицо, но Иосиф – не мать, он наслаждается этим. Гитлер злится и ругается, но Иосиф не его подчиненный, и он только смеется в ответ. Юноша устраивает скандалы, но это вождь здесь хозяин, и он не преминет возможностью напомнить об этом эгоистичному юноше. Он унижает его с неподдельным наслаждением, ставя на колени перед собой, ставя на четвереньки, он всячески показывает то, как всё еще низок и слаб австрийский крестьянин Адольф Гитлер. Так проходит еще один день, закончившийся еще одними побоями, и еще одним скандалом. Гитлер в слезах убегает в ванную и запирается там, боясь выйти из собственного мирка. Сталин же, догоняя его, злится, и почти выламывает дверь, снова щепки летят в стороны, а вождь в порыве ярости отбивает костяшки пальцев в кровь. А в ответ слышны новые завывания из комнаты. Шумит вода из крана, и задуманное парнем не совершается, потому что грузин никогда не хранит бритвы в ванной комнате. - Ты всё еще ребенок, невоспитанная шваль, поганец, негодяй! – Кричит Иосиф в щель двери, обрушая новый удар кулаков на дерево. Юноша за дверью только еще сильнее обнимает свои колени, подпирая спиной лакированную поверхность и снова всхлипывает. Страх сковывает его в этой позе, юноша утирает слезы дрожащей правой рукой, слушая мужчину эхом, издалека. По телу снова сыпь, и он с отвращением смотрит на неё, невольно вспоминая пятна на лице Иосифа. Он ждет, ждет в надежде что мужчина наконец усмирит свой пыл, жаждет услышать мягкие интонации в голосе. Но этого не случается всё это время, и юноша уже в своих фантазиях представляет, как Сталин вежливо просит его открыть, извиняется, заботливо убирает волосы с его лица, предлагает сытный ужин, предлагает стать ему своим помощником, секретарем, а там уже и до власти над страной рукой подать... Дверь тихо скрипит под натиском и жалобно потрескивает. Иосиф перестал расходовать свои силы на бесполезные слова и просто выламывает дверь, уже вскрыв замок. Дверь открывается внутрь, о чем мужчина, как проектировщик этого дома уже несколько раз пожалел. «Вот и всё» - проносится в голове у неудавшегося художника, и он закрывает голову руками, замерев. В тишине слышно, как Иосиф тяжело дышит, слышно, как щепки падают на пол, как поскрипывает от сквозняка дверь. Тяжелая ладонь опускается на черные волосы, и голос рядом почти хрипит, выговаривая слова. - Пойдём. И Адольф подчиняется, идет, опустив голову, идёт, еле передвигая ноги. Они идут по коридору в сопровождении охраны и собственных мыслей. Руки юноши при ходьбе едва ли не касаются Сталина, его пальцев, ткани его брюк. Они оба чувствуют это, получая от этого некоторое удовольствие. Иосиф всё так же ходит с руками, заложенными за спину, зная, что пару раз их руки соприкоснутся, в зависимости от сложившихся обстоятельств. Сегодня Вождь оставляет Гитлера в камере - в качестве наказания за поведение. Юноша послушно проходит внутрь, садясь на подобие кровати и краем глаза заметив на своей тумбочке новые листы и карандаши. Сейчас же голубые глаза следят за тем, как поворачивается ключ, как Иосиф с улыбкой демонстрирует этот ключ и как кладет его к себе в карман, как медленно удаляется в темноту коридора. * * * «Мой фюрер» - так называли его подчиненные, смотря с восхищением. «Гитлер» - так говорили недоброжелатели, высмеивая его и завидуя. «Ади» - так обращалась к нему в детстве любящая мама, и так же редко говорила Ева, смущенно смеясь. «Адольф» - так говорит Иосиф Сталин. «Адольф Гитлер» - звучит громкий голос, то ли из динамиков, то ли по местному радио. Юноша вздрагивает, откладывая листы и карандаши, вскакивает с кровати, выискивая глазами охранника, который откроет дверь. Василий подходит неспешно, зевая, лениво выискивая ключом замочную скважину. Тиран выходит и тут же охранники сопровождают его, пинками указывая дорогу. Они проходят мимо медпункта, и оттуда ему машет рукой Наташка, попутно кокетливо улыбнувшись Ваське. Юноша едва сдерживает смешок и настроение его немного улучшается. Теперь его взору открывается кухня, где суровая повариха даже не смотрит в его сторону, замешивая мощными руками тесто. Мимо неё пробегают крысы, и едкий запах тюремной кухни щиплет глаза. Адольфу, кажется, становится жутковато, и улыбчивая Наташа вылетает из памяти. Охрана приводит юношу в какую-то каморку, и переводчик терпеливо объясняет парню, что он должен принять душ в общей душевой (так выясняется, что каморка это просто еще одно помещение при душевой), а после... Здесь снова возникло недопонимание, и мужчина махнул рукой на Гитлера, вытирая пот со лба. Юноша пожал плечами и проследовал в ненавистную ему комнату. Здесь была пара знакомых заключенных, которые хмуро натирали себя куском мыла, периодически деля его между собой. Немец терпеливо выжидал пока ссоры кончатся, устроившись на перевернутом ведре поодаль от всех и закинув ногу на ногу. Ему противны эти мужланы-крестьяне, не имеющие никакого вкуса, бугаи, которым лишь бы подраться, пожрать, да потрахаться. Паренек закатил глаза, а затем внимательно изучал свои ногти, чтоб не дай Бог не сболтнуть лишнего (он знал пару слов на русском и ему страсть как хотелось их сейчас употребить) и не привлечь внимания. И всё бы закончилось удачно, если бы мыло случайно не упало в его сторону. Не прямо рядом с ним, конечно, но так подозрительно близко, что у юноши похолодело все внутри. Но он не подал виду и высокомерно носком пнул мыло в сторону ругающихся, от чего те изумленно воззрились на него. Все русскоговорящие знали о том, что здесь происходит стычка двух сильнейших авторитетов. Гитлер, разумеется, не мог знать об этом. Кто-то охнул, кто-то даже с уважением посмотрел из-за спин мужланов, двигающихся в направлении нахала. Никто, конечно же, не стал вмешиваться в то, что происходило дальше. Паренек стал предлогом заключенных на время помириться, правда вся их ярость излилась на паренька. Они скрутили его и снова били, с ожесточением, им помогала пара подхалимов, но остальные парня больше не трогали (и на том им спасибо). Юноша не уворачивался от ударов, но ему было как-то даже скучновато. Адольф привык уже подставлять то, что не сильно больно, иногда всё-таки уворачиваясь, незаметно для насильников. Те кричали снова частично знакомые слова, хлестали его, но это, видимо, не показалось им достаточным, даже несмотря на то что Гитлер снова напрягся, снова начал закатывать глаза. Они собрались группой, держа его за руки и заламывая худые ножки. Юноша приоткрыл рот без всякого удовольствия, зажмурив глаза и чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу от отвратительного привкуса, от того, что в рот ему толкается один простолюдин-мужлан, в руку - ещё один, и в зад, конечно же, еще один. Но если забыть о том, что это гадкие придурки, то может быть и вполне приятно. Юноша жмурил глаза с выступающими на них слезами, чуть выгибаясь и меняя угол движения, чтоб было даже приятно. Но всё-таки было противно, обидно, стыдно за то, что эти безмозглые и совершенно отвратительные люди могут обладать им, и юноша мысленно звал на помощь, чувствуя, как всё плывет перед глазами, как холодеют кончики пальцев, затекают ноги. В ответ на мысленные мольбы о пощаде всё, наконец-то, прекратилось. Удовлетворившие один из своих инстинктов и жажду мести заключенные оставили в покое юношу, после недолгой паузы продолжая ворчать и посмеиваться друг с другом. Адольф лежал на холодном полу с закрытыми глазами и почти плакал. Едва ли оставалось сил на слезы, но обида и злоба копилась внутри. Рассказать Иосифу, невзначай, ненароком, запомнить эти лица, и забыть этот привкус, это ощущение... Гадость. Какая же гадость. Юноша наконец встал, потирая кончики ушей - мама учила его, что так не закружится голова - и потянулся за предметом спора, мылясь и смывая с себя пену. Заключенных в душе не было, кроме нескольких новых пришедших, никто не захотел смотреть на издевательства, чтобы вдруг не оказаться свидетелем (пусть уж лучше охрана побьет, чем криминальная стычка будет). Вытершийся полотенцем, Гитлер вышел к Васе, усталый и явно изменившийся в лице. Васёк, разумеется, что-то заподозрил, в полголоса переговорив с другим охранником. Так и было задумано. Юноша устало улыбнулся, идя вперед, на свежий воздух. Коридор оказался чужим. Недалеко стоял узнаваемый начальник охраны, сверяющий какие-то списки со сталинским секретарем, который, увидев Гитлера, почему-то поспешно ретировался. Юноша даже расстроился, он любил поиграть в свои игры с наивным молодым мужчиной и вообще собирался поздороваться. Удалились и прочие относительно высокие чины из коридора, уходя так же куда-то наружу. Вася открыл дверь, за ним проследовал и Адольф, жмуря глаза от яркого света. Он видит высокие стены, опутанные колючей проволокой, и даже слышит какое-то то ли рукоплескание, то ли улюлюканье народа. От чего-то внутри всё холодеет. Когда глаза привыкают к яркому солнцу, юноша видит что одна из частей оборудована под небольшие трибуны, со входом снаружи. Он чувствует себя пойманной птицей и нервно дергается в сторону входа, на что трибуны отвечают новым всплеском звуков, а охранник ловит его, подталкивая в сторону высокой стены с бурыми пятнами. Десяток солдат с ружьями стоят по стойке "смирно", ожидая своей очереди. Заключенных выстраивают вдоль стены. Адольф мельком успевает увидеть на трибунах журналистов, не сдержав горький смешок: это они ведь ради него пришли. Там же сидит Наташа, прижимающая дрожащие руки к груди. Она нервничает, но девушке все равно практически ничего не видно, от чего она переживает еще сильней и прижимается к сидящему рядом с ней деду. Иосиф. Со спокойным лицом, в окружении коллег, соотечественников. Как король на престоле, держится высокомерно, отдельно от всех, вместе с охраной. Приветственно машет рукой толпе, которая подглядывает около невысоких стен трибун, и садится на свое место. Только один охранник знает, что у него дрожат руки, и помогает ему сесть. Кажется, там есть и кто-то из иностранцев, и иностранных журналистов и фотографов. Их поставили спиной к трибунам и боком к трибуне Сталина, связав руки за спиной. Здесь есть те двое, кто ссорились из-за куска мыла, и еще тройка знакомых лиц. Но парень не может разглядеть их от шока. Его глаза снова закатываются и колени подгибаются, приходится Васе подбежать и поймать юношу, поставив его более устойчиво, а затем вновь вернуться ко входу в здание тюрьмы. Подрагивает земля от того, что солдаты маршируют на исходную позицию. У солдата, вставшего за Гитлером, от гордости немного дрожат руки. Они начищают ружья. Звучит советский гимн. Солнце тепло припекает макушку. Заключенные рядом нервно посмеиваются, слушая речи гостей и косо смотря на Гитлера, желающего сжаться в точку или провалиться сквозь землю. Он не смотрит на людей, но вдруг, после очередных аплодисментов, слышит знакомый голос и в надежде приподнимает голову, встречаясь взглядом с вождем. Речь Сталина едва заметно сбивается, и он спешно заканчивает, улыбаясь рукоплесканию и счастливым крикам народа. Пару раз юноша слышит собственную фамилию, но так и не понимает, в криках толпы или словах важных лиц. Все стихает, и начальник отдает первую команду. Парень слышит, как солдаты вскидывают ружья и поднимает взгляд к небу, которое сегодня пронзительно синее, чистое, безоблачное. Что-то идет не так, и приговоренные, уже на нервах, тихо ругаются, переминаясь с ноги на ногу. «Иосиф...» Снова слышится эта же команда, и в этот раз всё идет как надо. Солдат счастливо улыбается, целясь в черноволосый затылок юноши. Толпа затаила дыхание. Слышно, как поют птицы и стрекочат кузнечики в невысокой траве. А ему нужно просто поднять руку, чтоб остановить это.