Зарисовки по Гоголю

Девушка, которая существует и в то же время нет, та что Николаю Васильевичу призраком является — и правда очень красивая. Такая красивая, что дух перехватывает, такая, какой Лизе не быть никогда, да она и не хотела бы. Красивая — так, что любоваться бы и любоваться со стороны, со спёртым дыханием да жаром, щёки красящим и животе томленье вызывающим. Да только не показывается она больше. Недостаточно заразны, значит, оказались видения. А жалко. Это страшно было, конечно, на маленькую минуточку, но страшно — обнаружить себя вот так, под чужим телом холодным да взглядом злым, в собственной ванне и при том совершенно беспомощной. Но это была славная, задорящая жуть. Как на сеансе спиритическом, когда ждёте с подружками, кто первой завизжит, и под столом тайком ногами пихаетесь, не хихикать пытаясь. Как когда рука чужая, желанная, в первый раз по ноге проводит медленно, вверх от лодыжки, бесстыдно юбки задирая. Такая жуть, на которую Лиза была падкой всю жизнь и до смерти самой будет. Ей страшно хочется — ещё. Она пытается, осознанно, неверяще — какие там призраки! — черноглазое видение раздразнить. Ходит кругом Николая Васильевича, милого, застенчивого и добродушного, смущает, близко подходя да улыбаясь ласково. Его дразнить тоже славно, он мальчик совсем по манерам своим, пусть Лизы, вероятно, немногим всего младше. Он хороший ужасно, и черно-белый такой, что по натуре, что по виду. Бледный смертельно, болезненно, страдальчески. Так, что никакому смятению его не разрумянить. Лиза влюбилась в него быстро, и ласково так, что сердце щемит. Ей в радость за руки брать его и в губы целовать мягкие, и не лжет она ему ни на толику в признаниях своих. Но он мальчик, дитя нежное, чистое, а Лиза сама уж давно не чиста и в церкви ей много чего есть замаливать. Забавы свои да чудачества в том числе. Привидение требовало, ревностно и ранено, не приближаться к нему. И оттого поцелуй его слаще и тревожнее. Алёша её тоже ревнует — вот так. Вспышками дерзкими, собственничеством показным. Он горячий весь, неровный и тоже — нечистый. Такой, что подумать-то страшно порой, и словно судорога по телу идет от мысли единой, пальцы ног поджаться зябко заставляя. Лиза знает хорошо, как с таким пламенем играть, лишь по-приятному обжигаясь. И если зеркала действительно бьются, когда буйствует душа неупокоённая, то с новою своей игрой она не прогадала. Плохо это, дурно, с людьми да вот так, она знает прекрасно и знает давно. Но удержаться ей сложно, да и много ли дурного в любопытстве простом? Алёша вот считает, что она к себе строга, былые шалости так истово замаливая, да новых страшась. Любит, чтоб она была — его лишь только, всеми мыслями, а и дурачиться вот так зачем-то поощряет. Но Николай Васильевич, безвинный да простой, злит его отчего-то сильнее гораздо, чем куда более грешные из Лизиных симпатий. Не приглянулся он ему почему-то. А с ним и девушка эта, видение. Остерегаться велит ее, не брать ерунды в голову. Но Лиза из головы выбросить — не может. Что ни день, ко сну идет, да у зеркала вертится лишний час, простоволосая, раздетая почти. Ждет, когда же ей в ответ на подмигивания кокетливые жар черных глаз ответит, ненависти полных. Не отвечает, не идет. Хоть верь взаправду, что под этой крышей безопасно до того, что можно никаких страшилок деревенских не бояться. Да только в собственной же ванной, в этом же доме встреча их первая была. И значит, если дразнить лучше, то можно новой добиться. Так что она продолжает.