Зарисовки по Гоголю

— Я же сказала: не лезь. — Ганна вцепляется Ульяне в лицо железной хваткой. Белые пальцы впиваются в щёки, краску из них выпивая. Синяки бы остались, да заживёт как на дворняге. На ведьме всё заживёт, кроме того, что не в её разумении. А девка дурная сунуться хочет к такому как раз. Головой да в петлю. Не то чтобы Ганне есть особое дело до шкуры чужой. Просто внутри восстаёт что-то от мысли одной, что ещё кто-то, вот так, как она, душу, и без того раз заложенную, растратит, свободы лишится последней. Аж волоски на шее дыбом встают от ужаса животного, памятью о первой встрече со Всадником навеянного. Она такая же была когда-то, молодая совсем да без царя в голове. Колдовство собственное почти шуткой казалось, и всё давалось легко. Жизней других было не жалко, потешиться хотелось вдоволь, властью своей упиваясь. Помучать, поизводить, подразнить. Казалось, что и нет над ней начальства, кроме суда высшего, на который надо попасть ещё, что не очень-то просто, коли умеешь жизнь свою продлевать. Всадник не худшим, может, был, об кого наивность подобная разбиться способна. Жива Ганна осталась, ничего не потеряла почти, кроме воли. Да только, что ты за казачка, без воли-то, пускай и ведьма? Так, в долг проживаешь, ждёшь, пока пальцами над ухом щёлкнут с приказом. Чужую силу приращиваешь вперёд своей. И зачем только право на жизнь вечную, небесную, потеряла, если земная не в радость теперь? Ульяна всё стоит, согнувшись, с глупым видом рот распутный приоткрыв. Боль от захвата умерить пытается, челюсть опустив, но в сторону не рвётся, терпит. Ждёт. Хорошая девочка, умеет быть послушной, когда правда пора приходит натуру свою присмирить. Ганна готова ей за это простить впившиеся в запястье когти. Напугалась девчонка, вот и держится за руку терзающую: не отвести или ранить пытаясь, а как котёнок неловкий за ветку цепляется, с которой упадет вот-вот. И смотрит так же совсем, словно бы ветка виновата в том, что башка котёночья, пустая, скоро о землю разобьётся. — Рано тебе ещё. Поняла? — Ганна встряхивает рукой, чужую голову дёргая в подневольном кивке. На ладонь холодно капает нитка слюны, и она чуть разжимает пальцы, взгляда от расширенных зрачков Ульяны не отводя. Та принимается мелко кивать в ответ, сама уже. И всё не высвобождается, только когти понемногу из плоти Ганны выходят. Неуверенно почти. Глаза перепуганные, ошарашенные смотрят с вопросом. Можно ли. Такая, Ульяна ещё краше обычного. Хотя дело, большей частью, и не в ней. Ганна любит свою силу, наслаждается ей, но не часто смеет применить вот так, свободно, походя. С Ульяной — можно, и пожалуй за это Ганна и терпит мерзавку всё это время. Видеть, что наглая девка, наконец, признаёт свое место — неожиданно сладко. И сладость эту продлить естественно и просто. По минуте за всякий раз, что Ульяна безнаказанно ей нервы трепала, на людях подходя, зная, что маска чужая, годами выстраданная, не упадёт ради того, чтобы ей трепку задать. Больше всего Ульяне идёт молчание. Страх тоже, только взвой она сейчас, взмолись, заной — и свернула бы ей Ганна не шею, так челюсть. Но Ульяна молчит и двинуться не смеет. Всаднику на услуженье Ганна её не отдаст, пощадит. Не заслужила, не знает даже, от чего сберегают её, и пускай. А вот покорность должную вбить пора, раз уж сама в руки сунулась. Жаль, повода нет больнее сделать сейчас. Жаль, слишком умной становится дуреха, коль припугнуть хорошенько. Как будто правда что-то есть в её красивой голове. Ганна разрешает себе снова, уже играя, удовольствия ради, сжать пальцы сильней, чужие зубы через щёку разжимая. Ульяна позволяет. Выдыхает в ответ судорожно, да глазами улыбается вдруг. Облегчённо, для начала, и все равно, поверх — развратно. Маленькая дрянь. Видно, что чувствует прекрасно, как по краю прошла, и всё дразнить продолжает. Не видит никого над собой, не боится всерьёз, забывает науку, только что преподанную, в секунды. Беспутная, дурная девка. Молодая такая, что даже жалко почти. Отпустишь — убьётся, не отпустишь — тоже. Доведёт же однажды, видит чёрт — доведёт. Никакого спасу от неё не найти. Хоть отворот проводи. Да только отворачивать надо не себя от Ульяны, а Ульяну саму от всех бед мирских, что ей забавами видятся.