Тихо и спокойно

С Цзянем ничего не получалось. Вообще ничего. Чжань старался, очень старался, но чувства, такие тёплые и чистые, мягко клубящиеся внутри него — были исключительно дружескими. Не бурлили, не искрились, не заставляли сердце заходиться бешеным стуком — ровным счетом ничего. Куда бы он ни пошел, Цзянь всегда крутился рядом, лез в личное пространство: касался, трогал, нюхал, но всё это не вызывало ожидаемого эффекта — он никак не мог пробиться глубже, туда, куда не проникал еще никто. И Чжань был бы рад вручить ему ключик от этого самого места — но он и сам не знал, где тот хранится. И от этого только тисками сдавливало что-то внутри — когда он чувствовал на себе прямой влюблённый взгляд, когда слышал, как И всхипывает по ночам или шепчет его имя во сне. Хотелось биться головой о стену, или разорвать грудную клетку и выдрать, выдрать внутренности, чтобы переложить их в каком-то другом порядке, чтобы все было так, как хотелось Цзяню. Чтобы он мог принять его любовь, и вернуть в двойном объеме — так, как происходит у правильных, настоящих парочек. Он был готов отдать Цзяню своё тело, душу, но тот лишь упрямо поджимал губы, сверкая бриллиантами слёз, и отворачивался. То, что Цзянь хотел получить от него — сердце, чтобы заполнить пустоту в том месте, где раньше было его, теперь осколками рассыпавшееся по венам. И Чжань бы тоже очень этого хотел, глядя на все больше загибающегося от безответной любви друга. Но он просто не знал, что нужно для этого сделать. С Цзянем ничего не получалось.

*

В череду однообразных дней, заполненных чувством неправильности, самобичеванием и попытками сорвать разодранными в кровь руками замок на собственном сердце, вальяжной походкой вклинился Хэ Тянь, придерживающий за плечо злобно скалящегося Рыжего. Гордый и самоуверенный, с извечным надменным взглядом и насмешливой улыбкой — он обеими руками держал Шаня за горло, не в силах получить от него то, что хотел. Бил, провоцировал, использовал силу и уловки, но тоже не мог пробиться вглубь. И это тоже было неправильно. С Рыжим у Тяня тоже ничего не получалось.

*

На вечеринке в честь окончания старшей школы было полно народу: все в вычурных нарядах, лощеные и красивые, яркие и искрящиеся — готовые именно сегодня, в последний день исполнять свои школьные желания. Потому что если не сейчас, то, возможно, уже никогда. Дорога, по которой они несколько лет шли в ногу, сейчас разветвляется на миллиарды разнообразных трасс: тут тебе и автобан, и проселочная, усыпанная шуршащей галькой, и скрытая в тернистых джунглях едва заметная тропинка, и мощёная светлыми булыжниками дорожка, и взлётная полоса, и тёмный проулок в гетто, пахнущий кровью и мусором. Выбирай, только не надейся, что тот, кого ты хочешь видеть рядом, сделает тот же выбор. Выбирай, и приложи все усилия, чтобы убедить себя, что выбрал правильно, потому что свернуть с нее ты уже не сможешь. Музыка грохочет, отдаваясь в ушах, в висках, в ногах, волнами прокатываясь по телу. Цзянь И нервно теребит майку, закусывая губу — и в разноцветно истерящих гирляндах он еще более ломкий и бледный, чем обычно. — Прости, — в горле нестерпимо дерёт. Тугой комок из нервов сжался там, отказываясь пропускать жестокие слова наружу. — Прости, Цзянь, я не могу. Он опять плачет, и от этого в груди снова давит-давит-давит, болью расходится по венам, но замок не поддается. Чжань сжимает друга в объятиях, мягко проходясь по волосам, но знает, что это — ничто. Что это — пустышка, пшик спирта на разодранную в мясо душу. Но у него больше нет ничего, что он мог бы туда приложить. Цзянь вырывается, мягко отстраняя руки, и уходит, скрывается в беснующейся толпе, и Чжань знает, что ему нельзя идти следом. Что его дорога ведёт в другую сторону, хотя сейчас кажется, что она просто упирается в тупик. — Пошел ты! — Злобный вопль привлекает к себе внимание, и головы некоторых присутствующих с интересом поворачиваются туда. А вот и вторая неудавшаяся парочка: у Хэ Тяня мертвенно бледное лицо, зубы, сжатые до такой степени, что желваки клубятся под натянутой кожей, медленно наливающийся синим глаз, пропитанный ненавистью и безысходностью. У Рыжего разбитые нос и губа: кровь струится алым, пачкая футболку, капая на пол. — Просто иди к чёрту, — повторяет устало, тихо — отсюда даже не слышно, скорее Чжань просто читает по губам. Рыжий разворачивается и также, как Цзянь чуть ранее, растворяется в толпе. У Хэ Тяня неестественно напряженная спина и руки, плетями повисшие вдоль тела — расслабленные и раскрытые, — он больше не сжимает цепь. Алкоголь мягко струится по венам, разнося по телу легкое подобие эйфории, заставляя волнение и щемящую тоску чуть отступить, скрывшись в тени. Здесь тише, музыка не бьёт по ушам, гирлянды не слепят глаза. Знакомая рыжая макушка маячит у прудика, отражающего в себе звёздное полотно. — Дай сигарету, — Чжань присаживается рядом, устало выдыхая. Словно все, что копилось внутри последние несколько лет, привалило огромным булыжником. Шань косится в бок, молча доставая из пачки сигарету и протягивая ее. Щёлкает колёсиком зажигалки, прикуривая, когда Чженси зажимает ее между зубами. Тот затягивается, выдыхая в звездное небо горький белый дым. — Хреново выглядишь, — не то, чтобы было нужно что-то говорить, просто что-то внутри так и просится наружу. Рыжий хмыкает, касаясь кончиками пальцев опухшего носа. Качает головой, задумавшись о чем-то своём. Время ползет, а может и нет — здесь так спокойно, что этого никак не понять. Лишь очередная сигарета медленно тлеет в спазматично сжавшихся пальцах. — Устал, — не то, чтобы было нужно что-то отвечать, просто видимо Рыжему тоже хреново. — У меня нет того, что ему нужно, но этот придурок никак не отвяжется. Чжань резко выдыхает, чувствуя, как по телу расползается приятное тепло: словно только что кто-то услышал, почувствовал его мысли, разделил все это вместе с ним. Или же это просто лошадиная доза принятого алкоголя. Он горько усмехается, протягивая руку и трепя по жестким рыжим волосам — и Шань даже не отстраняется, не дергается, как ошпаренный, как делает каждый раз, когда его касается Хэ. — Понимаю, — вздох получается гораздо более тяжелым, чем предполагалось. — Понимаю, — повторяет тише. А внутри, впервые за долгое время, спокойно.

*

Чжань меланхолично накручивает на палочки собу, отправляя ее в рот. Вкусно. На улице чертов дубак, а здесь, в наполненной светом и запахами еды кафешке — тепло и уютно. — Я скоро заканчиваю, — на стол с мягким стуком опускается кружка с дымящимся кофе. Чжань поднимает глаза, натыкаясь на сосредоточенный взгляд друга. — Подождешь? — Угу, — кивает, чуть улыбаясь уголками губ. Провожает взглядом рыжую макушку, утыкаясь в окно. Снег мягкими хлопьями кружится снаружи, в другой реальности. А в этой — снова негромко жужжит телефон, высвечиваясь радостным цзяневским «так что?? встретишь?? : -* ». Чжань глубоко вздыхает, бросая в ответ короткое «конечно». Конечно он встретит, они же друзья. Цзяня не было видно и слышно уже несколько лет, но в груди все равно разливается что-то тёплое от ожидания встречи. Такое же мягкое и уютное, как раньше. Совсем не такое, как то, что искрами проходится по телу от не сильного щелчка по уху и резкого: — Ну чо, пошли? Они выходят в белый мир и Чжаню кажется, что он как та самая игрушка в снежном шаре, который кто-то старательно потряс. Даже земля под ногами все еще слегка подрагивает. — Цзянь И приезжает, — отвечает на немой вопрос Шаня, и тот слегка поджимает губы, отворачиваясь. — Завтра вечером. Вокруг тихо, только под ногами хрустят снежинки. — Здорово, — все-таки выдавливает из себя. — Ты, наверное, рад. — Угу, — кивает. — Возьмём пива? Рыжий качает головой. — Давай чего-нибудь покрепче. Они гамают в приставку, периодически перебрасываясь короткими фразочками — и это совсем не так, как когда-то давно с Цзянем. В комнате тихо и спокойно. Соджу скользит по венам, мутя сознание. — Закончилось, — Чжань трясёт в воздухе пустой бутылкой, отбрасывая ее в сторону к остальным. — Сгоняй в холодильник. Рыжий привычно кривится, но все-таки послушно встает. Хлопает дверца холодильника, и он возвращается, собираясь плюхнуться обратно на своё место рядом с Чжанем, но тот протягивает руку, хватая за штанину, настойчиво тянет к себе. — Чего? — Шань сдвигает брови так, что между ними пролегает глубокая морщина: того и гляди разрежет черепушку пополам. Он делает шаг в сторону, стараясь удержаться на ногах, и, запинаясь о подушку, приземляется прямо в услужливо подставленные руки Чжаня. — Ну. Чего? — повторяет, старательно отводя глаза в сторону. Завтра все снова изменится: в его квартире снова станет шумно от неугомонного друга детства. А пока — в комнате тихо и спокойно. Зато внутри Чжаня бурлит огонь. Он мягко скользит руками по крепкому телу на своих коленях, сразу поджимающемуся в ответ. Проходится по напряженным мышцам спины, придвигая ближе. Шань закидывает руки ему на плечи, большим пальцем легко поглаживая шею. Хмурится, но не злобно, не опасно: за два года Чжань не сделал ничего, что напугало бы, или оттолкнуло его. Они просто дрейфовали вдвоём в спокойном бескрайнем море: встречались несколько раз в неделю чтобы прогуляться, поиграть в видеоигры, или выпить. Но сейчас, когда к их безмятежному спокойствию на всех парах несется шумный и неуправляемый катер по имени Цзянь И, вдруг хочется сделать шаг вперед, стать чуточку ближе перед тем, как все снова необратимо изменится. Чжань чуть прикрывает глаза, ластясь к руке на шее. Отнимает одну из своих от талии Шаня, поднимая вверх, касается ёжика непослушных жёстких волос: пропускает их сквозь пальцы, чуть надавливая на затылок. Мо не сопротивляется — склоняется ниже, так, что его дыхание опаляет губы, сводя с ума, проникая искрами в тело, в кровь, скользя по венам в распахнутое настежь сердце. Чжань целует мягкие губы, и это кажется самым естественным, что случалось в его жизни: их мысли и желания плавно переплетаются между собой, дополняют друг друга, разжигают, чтобы вернуть в двойном объеме. В комнате тихо и спокойно, зато внутри них горит огонь.