Тихо и спокойно

Фамилия Хэ накладывает уйму обязательств. Ты должен презентабельно выглядеть: это острые стрелки на брюках, отутюженная брендовая рубашка, застегнутая на все блестящие пуговицы, обязательно — галстук, тугой петлей обхватывающий шею, — чтобы не казалось, что у тебя есть шанс вырваться. Чтобы знал, что ошейник держит крепко, металлическая цепь тянется от будки под названием «семейный бизнес» и ты никуда не денешься от него. А что плохого? Многие вон локти от зависти грызут, глядя на богатенькое семейство: закончил школу — вот тебе место в лучшем университете галактики и квартира с горничной в придачу — ты только учись, не отвлекайся. Закончил университет — пожалуйста, вот тут семейный бизнес на блюдечке с золотой каёмочкой, хватай, денежки греби, а научиться им управлять сумеешь и в процессе. Ах, ну да, бизнес-то у нас на две части поделен, вот та, что теневая — тоже твоя. Что значит, не хочешь против закона идти? Что значит, людей не хочешь убивать? А как же семья? А как же «семейные ценности»? Плавали, знаем. Поэтому Хэ Чэн положил с десяток лет чтобы разобраться во всем этом дерьме и найти относительно безболезненный выход, чтобы Тяня не постигла та же судьба. «Компромисс» называл это сверкающий глазами отец великого семейства. «Глупая жертвенность» — назвал это Тянь. Но что есть, то есть. Теперь Тянь спокойно доучивается в университете, зная, что через три минуты после выпуска, в шапочке выпускника ему не придется идти на встречу с бандитами и пускать кому-то пулю в лоб. И он за это благодарен — искренне. Вот только выглядит Тянь сейчас так же, как Чэн восемь лет назад: такое же белое, словно выточенное из мрамора лицо, без единой мимической морщинки на нём — даже его юношеская надменная ухмылка пропала без следа уже очень и очень давно. И глаза у Тяня, как у самого Чэна — тёмные и пустые. Разве так должны выглядеть счастливые люди? Разве так выглядят не те люди, которые с радостью поедут на бандитскую разборку только ради того, чтобы получить свою пулю в лоб? Тянь пуст внутри, и Чэн не в силах что-то с этим поделать, потому что внутри него самого пустота. Он старательно оплачивает брату психолога и тот послушно ходит к нему, но ничего не меняется: изо дня в день, из года в год. В голове всплывают статьи про такие любимые Японией синдзю — двойные самоубийства любовников. Интересно, а про братьев там тоже есть какое-нибудь слово? Или это для всех подходит, просто братья не так часто выпиливаются напару? А что, если они вообще будут первыми? Может в их честь даже новое слово придумают? Стук разносится по ванной, рывком выдергивая Чэна из пессимистичных мыслей. Черт, он слишком устал, потерял связь с реальностью, да еще перепугался от этого стука, как черт. Он приехал в Америку впервые за последние пару лет, и совсем забыл, что значит делить квартиру с кем-то еще. — Чэн? — из-за двери доносится приглушенный голос Тяня. — Все в порядке? Чэн привстает из мыльной воды, бросая в ответ спокойное: — Все хорошо, я скоро выхожу. Чувствует, как Тянь еще с минуту мнётся у двери, но всё-таки послушно уходит. Иногда в нем заметен тот мелкий сорванец, который постоянно хныкал и убегал, но с безоговорочной привязанностью и любовью висел у Чэна на шее, стоило тому сделать шаг вперед. За последние годы Чэн сделал много шагов вперед, и теперь Тянь привязан к нему чуть ли не больше, чем в детстве. Или это только потому, что ему больше не к кому привязываться? Вода уже давно остыла, и тело мелко подрагивает от холода. Чэн встает, вытыкая серебристую пробку, и включает горячий душ, чтобы согреться. Потихоньку, он все-таки оттаивает, вроде даже сердце начинает биться в привычном ритме. Он выключает воду, заворачиваясь в махровое полотенце. Другим несколько раз проходится по волосам — они сильно отросли, рассыпаются холодными прядками по шее — неприятно. Эти волосы, обычно зализанные на манер гангстеров восьмидесятых — как символ его принадлежности к семье, как клеймо. Бесит. За зеркалом ожидаемо обнаруживаются ножницы — Чэн берет их, отпирая дверь ванной, и шлёпает мокрыми ногами на кухню. Плюхается на стул, пододвигая его к вопросительно выгнувшему бровь Тяню, и тихо произносит: — Постриги меня. Тянь молча встает, попутно вынимая из кофеварки кружку горячего черного кофе, и ставит ее перед Чэном. Берет ножницы, вертит в руках, примеряясь; пропускает черные пряди сквозь пальцы. — Какую стрижку хотите на этот раз? — спрашивает галантной фразой цирюльника со стажем. Чэн косится в бок, прикусив щеку. — Хочу как у тебя. Говорят, что у детей, родившихся с серебряной ложкой во рту, все в жизни получается само собой: и внешность у них обязательно глянцевая, и ум пытливый, и языки им даются легко, и играть на пяти инструментах, и всё остальное с рождения в крови заложено. Чэн внимательно разглядывает своё отражение в зеркале: видимо — не всё. Тянь стоит сзади, так же безэмоционально, как всегда в пол глаза поглядывает на брата, как будто совсем не заинтересован в том, что он скажет. Но Чэн знает его уже двадцать с лишним лет, так что видит насквозь. — Мне нравится, — произносит. И ловит едва заметно мелькнувшую улыбку в глазах. Тянь прячет ее под каким-то нечленораздельным фырком и уходит из ванной. Высушенные феном, волосы выглядят гораздо менее криво подстриженными, и кажется, что он теперь еще больше похож на брата. — Садись, — Чен снова усаживается на тот же самый стул, на котором его стригли полчаса назад. Вокруг чисто — Тянь уже прибрался. Он ставит тарелку с чем-то дымящимся и вкусно пахнущим и у Чэна во рту скапливается слюна. — Пахнет вкусно, — комментирует, пока Тянь усаживается напротив со своей тарелкой. — Еще бы. За то время, пока тебя не было, я существенно поднаторел в этом деле. Чэн берет вилку, пробуя еду: ничего супер необычного — рис с мясом, но это действительно чертовски вкусно. — А раньше яичницу себе пожарить не мог, — фыркает, чувствуя, как отвыкшие от выражения эмоций мышцы лица неприятно дёргаются. Тянь опускает глаза в тарелку, тихо говорит: — Ну… Это было… давно. Прошло уже почти пять лет, но Чэн знает, о чем он сейчас думает. И знает, что ворошить эту тему не стоит, так что он просто переводит ее. — Какие планы на сегодня?

*

Тянь в университете сдает какие-то зачеты, так что весь день Чэн просто слоняется по квартире: валяется на диване в гостиной, клацая каналы — ничего интересного. По работе не звонят — он просил беспокоить его только в случае крайней необходимости: все настроено и налажено, ничего из того, с чем не смогут справиться его помощники, произойти просто не может. Этот «отпуск» просто необходим Чэну — он правда устал. Можно было, конечно, поехать на море, кататься на сёрфе или попивать виски на пляже — но там бы он снова был один. А здесь есть брат, от которого можно хоть на сколько-то, но подпитаться. Хотя идея с виски — замечательная. Рейд по шкафам обнаруживает несколько початых бутылок виски: жаль, его любимого здесь нет. В общем-то было бы удивительно, если бы Тянь тратил столько денег на алкоголь — не настолько гурман, пока не пропитался духом большого бизнеса. Чэн критически оглядывает себя в зеркало у выхода — ну просто чудо-юдо какое-то. Отец бы его из семьи выгнал, увидев в подобном виде — может стоило показаться ему так еще несколько лет назад? Тяневские спортивные штаны, его же футболка, даже прическа его — ни дать, ни взять, клон. Чэн влезает в Тяневские же кроссовки — не свои же туфли обувать, у него кроме деловой одежды и костюмов-то ничего нет. — Добрый вечер, мистер Хэ, — здоровается девушка на ресепшене, и лицо у нее зависше-озабоченное. Забавно. В магазине элитный алкоголь стоит в витрине за семью замками, так что приходится долго ждать, пока женщина за прилавком не найдет в подсобке ключ, который уже «не помнит, когда в последний раз доставала». Чэн задумчиво разглядывает витрину с лапшой быстрого приготовления — купить, или Тянь сварганит и на ужин что-нибудь? Или заказать пиццу? Так приятно размышлять о чем-то столь приземленном вместо привычных интриг бизнеса. Слишком приятно и так расслабляет, что он не сразу успевает отреагировать на протяжный крик на весь магазин: — Хэээээ Тяяяянь, — кто-то прыгает ему на спину, и Чэн по инерции делает шаг вперед, но удерживается на ногах, чуть поворачивая лицо. Все-таки день с братом ввел его в какое-то полукоматозное состояние, иначе как объяснить, что на нем сейчас висит какая-то белобрысая коала, сцепившая ноги у него на талии, руками обнимая за шею, и улыбаясь во — всё еще — тридцать два. Чэн смотрит ему в глаза и видит, как радость сменяется удивлением, затем узнаванием и испугом, потом смущением. Цзянь И — а это точно он, подросший, но слишком яркий, чтобы спутать его с кем-то другим, продолжает висеть на нем, нервно покусывая губы. Понял ведь уже, что обознался, чего ждёт? — Привет, Чэн, — как ни в чем не бывало вещает коала. — Как дела? Мозг пробуксовывает — может с недосыпа от перелета, плюс смена часового пояса сказывается, но Цзянь все еще не собирает зубы с пола. Чэн молчит, собираясь с мыслями, как вдруг вес со спины пропадает — даже прохладнее становится. Теперь блондин стоит рядом, улыбается, заглядывая в лицо. — К Тяню идешь? Пошли вместе. И Чэн просто расплачивается за виски и несколько шоколадных батончиков, подкинутых Цзянем, а потом они просто идут домой, и он наливает супер-элитный алкоголь во второй бокал и слушает щебетание белобрысого про сегодняшние зачеты, про то, как его бесит эта преподша, про кошку, которую он покормил по пути сюда — пузатую, наверное скоро будут котята. Чэн из-под полуопущенных ресниц разглядывает И: лицо — красивое, белоснежное, с тонкими аристократическими чертами — не такими жёсткими, как у семейства Хэ, а нежными, плавными. Он подрос, но самому Чэну едва достает до плеча, да и сам весь какой-то тоненький, хрупкий на его фоне. Лёгкий: его вес на спине почти не ощущался, зато ощущалось тепло — горячее, горящее, пышущее в его субтильном тельце. Глаза — светлые, почти прозрачные, распахнутые доверчиво и наивно, почти по-детски, да и весь он выглядит так, словно ничего не изменилось за последние несколько лет. Но это не так — Чэн вглядывается внимательнее, но все равно не может понять, что в его образе неправильно. Не то, чтобы его это сильно интересует, просто эти глаза затягивают его, смотрят так искренне, так пытливо, словно… — Что? — Чэн отбрасывает наваждение, осознав, что от него, видимо ждут ответа. — Ты не слушал? — Цзянь забавно хмурится — это выражение словно не создано для его лица — тонкие светлые брови нервно сдвигаются к переносице, нос напрягается, розовые губы вытягиваются в полоску. — Ты идешь со мной на концерт. Чэн подвисает, пытаясь поймать момент, в который рассказ про беременную кошку переметнулся к планам на вечер. — Когда? — единственное, что оформляется в голове. — Завтра вечером, — Цзянь закатывает глаза и, видимо, повторяет не в первый раз: — мы собирались с Тянем, но у него консультацию поставили перед экзаменом, а билеты уже давным-давно куплены. Так что будет логично, если ты пойдешь вместо него. Чэн не знает, что в этом «логичного», но с Цзянем легко — он сам собой заполняет весь эфир, и, на удивление, совсем не раздражает; планов на отпуск все равно никаких, а если еще и Тяня не будет — все равно заняться, кроме распивания виски в одиночестве, будет нечем. Да и на концерте он последний раз был лет сто назад — кажется, вместе с Би в выпускном классе: какая-то местная рок-группа играла в обрыганном баре, было пьяно и весело. Если завтра будет также, то какого черта.

*

Тянь возвращается на середине первой бутылки — Цзянь И радостно вскакивает, пошатываясь, бросается к нему на шею, и он ласково треплет его по светлым, наверняка очень мягким, волосам. Послушно садится рядом, принимая бокал, отвечает на миллион вопросов про зачёт: привычно, спокойно — знает, видимо, что так дешевле выйдет, чем отмалчиваться. Тянь вообще стал более рассудительным, серьезным, спокойным. Совсем другим человеком. Время и обстоятельства всегда меняют людей: Чэн ведь тоже изменился — стал похож на ходячего трупа — чем не изменение? Только Цзянь все такой-же, только ощущение чего-то неправильного не оставляет Чэна — навязчивой мыслью крутится в голове, вертит туманный старый образ блондина и так, и сяк, но никак не может разглядеть ответ. На середине второй бутылки Цзянь И вырубается, как по щелчку — в гостиной мгновенно становится очень тихо. Белобрысая макушка опадает на плечо Чэна, едва касаясь его щеки, и он отмечает: действительно мягкие. И пахнут вкусно. И лицо у Цзяня, спящего — совсем не такое же, как пару минут назад, как в прошлом, а совсем другое — пустое. Наверное так и должно быть, когда спишь — мышцы расслабляются и ты становишься даже слегка сам на себя не похож. Слегка. Цзянь И вообще не похож на себя, и сейчас кажется, что Чэн видит его оголенный, неприкрытый внутренний мир — такой же серый и пустой, как и у него самого, как и у Тяня. Тоскливый и невзрачный. — Все нормально, — Тянь поднимается и легко подхватывает друга на руки, относит на диван, укладывает, прикрывая одеялом. Возвращается, плеская себе и Чэну еще виски и повторяет, но теперь словно говорит о чем-то другом: — все нормально.

*

И Чэн слышит это «нормально», наливая себе кофе в шесть утра — из-за смены часовых поясов спится ужасно, организм выкручивает какие-то кульбиты, совершенно не собираясь приходить в адекватное состояние: нужны хотя бы пара дней на акклиматизацию. Так что сейчас есть вялый рассвет над Нью-Йорком, скользящий бледным светом по стенам, горький кофе из дорогой кофеварки, и стоны, доносящиеся из комнаты брата. Чэн давно знает про его пристрастия: по приказу отца незримой тенью стоял за плечом брата всю школу, и почти на своей шкуре прочувствовал неудавшуюся любовь к Рыжему. Видел и борьбу Тяня с самим собой в попытке отрицать чувства, и злые подростковые попытки привлечь к себе внимание, и попытки привлечь внимание чем-то другим; и нажирающегося в одиночестве на набережной Тяня, и даже его слёзы. Чэн знает, что в той самой влюбленности и кроется причина омертвевшего взгляда брата. Надеется, искренне, что это прошло, но точно знает, что оно все еще где-то там, внутри, грызет дыру в душе, делая ее еще больше, хоть теперь и медленно, вяло. И, через полчаса выходя из душа, он видит Цзяня И, похожего на ангела в уже слепящих утренних лучах. Он стоит, уставившись на город сквозь панорамные окна, и лицо у него такое же, как и когда он вырубился вчера: отрешенное, пустое. И внутри остро колет злостью, когда Чэн подходит к блондину и тот оборачивается на звук. Потому что глаза у Цзяня такие же, как у Тяня. Мёртвые.