Тихо и спокойно

Тянь настаивает. Всего две ночи проходит, а во снах он только и делает, что настаивает: зажимает Змея в той кладовке, раскладывает прям там на ящиках и остервенело вдалбливается в него под звон бутылок, шелест тел и пошлые крики. Или сжимает обеими руками его горло, чувствуя ладонями истерично пульсирующую в венах кровь. Задушенные хрипы и барная стойка — тоже отличные декорации для их бешеного секса. И тёмный проход за баром подходит хорошо. И парковка. И туалет с встроенным в зеркало телевизором. Ему словно снова семнадцать — просыпаться со стояком, а то и того хуже — это просто предел сумасшествия. И всё ещё злым до чёртиков. Из-за этих снов и недосыпа он постоянно рассеян, никак не может собраться, даже Чэн уже не раз делал ему замечание. Кто угодно сойдёт, чтобы снять напряжение, но почему-то никто не подходит. Тянь даже пытался подцепить кого-то на одну ночь, но так и вернулся домой ни с чем, прослонявшись по голубым кварталам несколько часов и отмахиваясь от поступающих предложений. Жизнь идёт своим чередом, но это словно теперь не его жизнь — тело и разум предают раз за разом, подзажившие следы от укусов уже не горят, но нестерпимо чешутся и Тянь раз за разом сдирает зажившие корки, снова и снова возвращаясь мыслями к той обдолбаной ночи и жёлтым вспышкам воспоминаний. Может он всё-таки зря тогда ушёл из подсобки. Может стоит переиграть сейчас, пока не поздно, пока все внутренности не расплавились от проникнувшего туда яда. Потому что извечный стояк словно не проходит, и только впечатавшись лбом в стенку душевой кабины и прикусив руку до крови, Тянь может разрядиться, чтобы уже через полчаса вернуться мыслями туда, куда возвращаться совершенно не хочется.

*

В пять утра город спит сладким сном, дышит редким шуршанием шин по асфальту, подглядывает тусклыми фонарями в предрассветной дымке. За Тянем подглядывает. За сталкером, проворочавшимся в своей кровати полночи, и вторую половину решившим провести в приятной компании мусорок за ненавистным баром. Ветер завывает, путаясь в разбросанных вокруг палетках, пивных бочонках и осколках разбитой посуды. Прошло уже больше часа, из бара никто даже нос не высовывал, чтобы покурить. Тянь откровенно начинает чувствовать себя идиотом: наверное надо было просто зайти, но сейчас уже и это кажется глупым. Развернуться и уйти? Он уже ушёл пару дней назад — и к чему это привело? Точнее куда? Обратно. Очень хотелось бы, чтобы это всё было лишь бредом воспалённого сознания. Эта парковка, эти мусорки и эта пахнущая морозом и куревом ночь. Дверь хлопает, и Тянь вздрагивает вместе с ней. Змей подходит к мусорке, забрасывая туда пару мешков мусора, и выуживает из кармана сигарету, чиркая зажигалкой, жмурится, затягиваясь, выдыхает дым в начинающий еле-еле клубиться предрассветный туман, и его уголки губ еле заметно приподнимаются. Заметил-таки. Но Тянь, конечно, и не планировал скрываться (и тем более не планировал сбегать): он отлипает от облюбованной стены, и чеканным шагом приближается к своей головной боли. Подходит вплотную и все слова и мысли снова выбивает из головы. «Давай потрахаемся»? Или что он должен сказать? Если так подумать, на трезвую голову Тянь не привык никого клеить или снимать, так что слова роятся в голове, но в конкретную фразу не складываются. Змей приоткрывает глаза, сквозь жёлтый прищур окидывая Тяня взглядом. — Пришёл настаивать? Ненадолго же тебя хватило. Так и есть, Тянь и так ощущает себя полным придурком, а под едкие замечания Змея вообще хочется провалиться сквозь землю. Но отчего-то никак не проваливается. Змей глубоко затягивается в последний раз, отщёлкивая окурок в сторону, выдыхает дым прямо в лицо Тяню, толкая того на то, чтобы спустить курок. И Тянь вскипает мгновенно: дёрганно протягивает руку, чтобы схватить Змея, но тот ловко уворачивается, и в глазах взрываются искры от точного удара ребром ноги в голень. Протянутая рука оказывается больно выкручена и до хруста заведена за спину, а к горлу прижимается холодное острие. Тянь раздражённо сглатывает, и кадык больно царапает о лезвие ножа. — Ну вот, опять прибегаешь к насилию — от тебя же уже и Рыжий из-за этого сбежал, а ты всё на одни и те же грабли наступаешь. Насколько же расплавился его мозг, что он умудрился потерять бдительность, совершенно забыв, что змеи — хищники, и голыми руками их хватать — себе дороже. Ладонь Змея ледяная — а Тянь весь горит. Может уже от стыда и унижения — как теперь определить? Змей давит сзади своим весом, прижимается ближе, хотя через куртку это почти не почувствовать. Не прочувствовать. Шепчет на ухо насмешливое: — Разве ж так надо просить? По телу струится озноб, гул в голове нарастает и нарастает, стук в висках словно хочет разорвать череп на мелкие осколки: так и подмывает уже дёрнуться самому, напоровшись горлом на нож, и покончить со всем этим бредом. Но когда всё было так легко: давление практически сразу пропадает, и нож, коротко полоснув по шее, тоже исчезает. В размазанном свете фонарей слепит бликом, и Тянь подхватывает брошенный ключ под удаляющийся тихий смех: — Последняя дверь на третьем этаже, если вдруг забыл. Приду, как освобожусь. Тянь ещё пару тысяч раз проваливается под землю, сгорает от стыда и взрывается от злости, но в итоге всё равно, как под флейтой заклинателя, поворачивается к черному входу в бар. Идёт к дверям. Дальше — внутрь, на чужую территорию; дальше — через полупустой барный зал, чувствуя на себе прожигающий взгляд; дальше — через коридорчик с туалетами. Ступает на полутёмную лестницу, слушая, как едва слышно поскрипывают под ногами ступени, будя в сознании вьетнамские флешбеки: кажется он собирался отыметь Змея прямо здесь. Тянь прикрывает глаза ладонью. Позорище. Вот тут нет куска перекладины в перилах: это когда они целовались, словно хотели друг друга сожрать, Тянь оступился, выбив её. Кошмар. Даже пьяному, даже обдолбанному неизвестно чем — ему просто нет оправдания. Позор семейства Хэ. Наверное надо попросить отца вычеркнуть его из семейного реестра. Какого чёрта он снова здесь забыл? Не зря же ушёл пару дней назад — это действительно больше похоже на правильное решение, нежели продолжать подниматься по лестнице в змеиное логово. Разве кто-то в здравом уме пошёл бы туда сам? Хотя можно ли сейчас подозревать Тяня в том, что он в здравом уме? Риторический вопрос. Третий этаж встречает коридорчиком с кучей отвлетвлений и крепкими обитыми кожей дверьми. Даже не хочется выяснять что за дела обычно за ними творятся. Тянь как сомнамбула шагает к последней двери в самом конце. Рука немного подрагивает, когда он поворачивает ключ в замке и тот призывно щёлкает. Заходит внутрь, слушая, как сзади мягко захлопывается дверь, словно отрезая путь к отступлению — хотя на самом деле это не так. У него наверняка ещё целая куча времени, чтобы передумать и сбежать — вряд ли Змей придёт в ту же секунду, скорее всего помурыжит, как подозреваемого в холодной комнате допросной. Чтобы понервничал, посомневался, чтобы сдался или вышел из себя. Здесь, кстати, действительно прохладно, но не так атмосферно, как представлялось. В воспоминаниях остались только кровать и мятые простыни, едкий запах, бесконечный жар и ледяное тело Змея. Тянь щёлкает выключателем, сейчас же — это просто просторная комната с небрежно заброшенной покрывалом кроватью (чёрт бы её побрал), телевизором на стене, креслом в углу, заложенной закладкой книжкой на тумбочке у него. Наверняка там рецепты бомб или каталог свежей наркоты. Тянь подходит ближе, переворачивая книгу: какой-то девчачий роман. Тянет носом — едва уловимо пахнет одеколоном Змея, но благодаря приоткрытой форточке тут достаточно свежо. На всякий случай заглядывает под кровать — ни оружия, ни трупа мёртвой шлюхи. Совершенно обычная комната. Тянь опускается в кресло, откидывая голову на подголовник и прикрывает глаза. Интересно, сколько времени прошло? Пять минут? Или десять? Сколько ему здесь ждать? Пока выдержка не закончится? — так уже закончилась, не просто же так он припёрся к бару в пять утра. Как укушенная дворняга вернулся, чтобы его сожрали. Тянь усмехается своим мыслям — потрясающе, он предаётся жалости к себе, очень уместно. Ладно, если ему всё равно предстоит ждать, а лихорадка внутри нисколько не успокаивается — он лучше почитает что-то из документов, которые прислал Чэн. Хотя вот эта книжка тоже подойдёт.

*

Когда замок на входной двери снова щёлкает — Тянь спокоен, как удав. Поделал дыхательные упражнения, повторил про себя свод уголовных законов, прочитал несколько глав, поняв, что в его жизни, в общем-то ничего страшного не происходит — не то, что у Розиты Гонсалес. Вот у неё — драма, интриги, трагедии. А у Тяня так — пшик. Просто зашёл в гости к партнёру по сексу, так сказать. Тянь перекладывает закладку туда, где остановился, и захлопывает книгу, вставая. Змей стоит у двери, облокотившись на неё плечом, небрежным движением распускает форменный галстук. Пара секунд — и расстояния между ними практически не остаётся. Тянь упираясь рукой в дверь за головой Змея, склоняется над ним, чувствуя, как тот выуживает нож и вяло царапает над пряжкой ремня через тонкую ткань свитера. Дёрнись — и живот распорет, выпотрошит, не моргнув глазом. Хотя сейчас в это, пожалуй, верится слабо. — Ты долго. Змей растягивает губы в улыбке, обнажая острые клыки: — Ждал, пока ты сбежишь. Тянь тоже этого ждал. Ждал, когда из головы выветрится это вот дурацкое движение — когда Змей трогает кончик клыка языком. Когда щурится надменно, и в то же время сглатывает так, что кадык нервно дёргается. Но в итоге только это в голове и остаётся. Во всех снах за последние полторы недели они рвали и буквально разгрызали друг друга, откусывали куски кожи, раздирали в кровь. Тянь осторожно наклоняется ниже, не разрывая зрительный контакт, напрягает пресс, двигается ближе, рискуя остаться без внутренностей. — Заметь, в этот раз я настаиваю без насилия. Змей звякает ножом, закрывая. Прячет куда-то, будто намекая, что тот всё ещё у него. Скользит освободившейся рукой под кромку свитера, выправляя его из-под ремня: и от ледяной руки, коснувшейся голой кожи, вокруг разносятся снопы искр. От одного прикосновения, хищной улыбки, напряжённого дыхания на губах, стоит так, что больно. У Змея зрачки расплываются чернильными кляксами, топят в себе, заставляя замереть, не дыша, позволить ему вести, позволить хищно скалиться, когда он медленно приближается, осторожно касаясь губ. Раздвигает их горячим языком, резко контрастирующим с ледяной рукой, слегка прикусывает — пока словно на пробу. Не до крови. И самого запаха крови, так сводящего с ума в прошлый раз, сегодня пока что тоже нет. Сейчас Тянь трезвый, не обдолбанный, и в воздухе лишь слегка пахнет не до конца выветревшимся куревом, смешанным с запахом Змея, но, наверное, давление в висках наконец доламывает череп — тот лопается, и наконец-то становится свободно. Срываются искуственно затянутые тормоза, давая взбесившемуся внутри вулкану долгожданную разрядку: он взрывается, и заливает их обоих лавой, щедро покрывает пеплом вместе с тем, как Тянь толкает своим телом Змея к двери, впечатывает в неё, обеими руками жадно исследуя крепкое тело. И Змей поддаётся — выгибается навстречу, позволяя трогать себя, позволяя целовать вот так вот — пока что без боли. Но насытиться не получается — нужно больше. Хаотично блуждающие по телу Змея руки наконец справляются с тем, чтобы разорвать пуговицы на груди рубашки: и те мелкой россыпью стучат по паркету. Змей тянет свитер вверх, и Тянь позволяет снять его — только для того, чтобы прижаться своей грудью к груди Змея, чувствуя его больше, лучше. Губы соскальзывают на шею, Тянь проводит языком от уха вниз, слизывает холодный солоноватый пот, упираясь в тёмный след на ключице, давится дыханием. От этого ведёт ещё сильнее — на смуглом теле до сих пор остались его, Тяня, следы. Много следов. Помечен был не только Тянь, и, судя по неслышному стону Змея, стоит легко провести по старому укусу зубами, — зудели эти следы — тоже не только у него. Зуд — пожалуй и правда подходящее для них слово. Разъедающий, заставляющий раз за разом расчёсывать только-только подживающие ранки, и метаться по кровати бессонными ночами напролёт. И хотеть, хотеть, хотеть. Так, что в итоге поддаться этому зуду. Пряжка ремня звенит, Змей отщёлкивает кнопку на джинсах, проникает холодной рукой под резинку трусов, касаясь каменного стояка Тяня — и тот буквально сейчас готов кончить. Приходится прикусить изнутри щёку, с шипением выдыхая — ещё этого не хватало. Он не даст этому закончиться так быстро — слишком долго ждал этого. Или слишком долго от этого бежал. Прошло всего полторы недели, но кажется, словно прошла уже целая вечность. Тянь перехватывает руку Змея, отходит на шаг и тянет на себя к кровати. Змей пьяно моргает, но послушно идёт следом. Выкручивает руку и толкает Тяня обеими в грудь, заставляя упасть на кровать. Залезает сверху, цепляется за волосы, впечатывая в себя, целует, скользя голой грудью по голой груди. Остужая до мурашек по коже, до подрагивающих заледеневших пальцев. Тянь сжимает его бёдра этими пальцами. Вдавливает в себя, заставляя тереться стояком о стояк. — Дальше настаивать? Собственный голос звучит хрипло и совсем незнакомо. Тянь дуреет и Змей дуреет вместе с ним. — Много о себе мнишь, мажорчик. «Мажорчик» неприятно режет по мозгам. Но Тянь проглатывает это, просто отбрасывает в сторону, оставаясь в выбранной колее. Дёргается вверх, переворачивая их, подминает Змея под себя. Рывком стаскивает с него штаны, отклоняется немного, доставая из кармана джинс пакетик смазки, показательно раскусывает уголок зубами. — Даже так? — звонко смеётся Змей, но прикусывает губу, когда смех сменяется тихим вскриком, когда смоченный смазкой палец Тяня проникает внутрь. Сбивается: — Наш пре… прекрасный принц всегда с собой носит смазку? — Ну… — передразнивает Тянь. — Недостатка в партнёрах не испытываю. Терпения растянуть его совершенно не хватает, и Тянь собирает всю свою космическую выдержку, чтобы не порвать его, сквозь стучащую в висках кровь, снова заливающую обзор красными пятнами, сквозь нетерпеливые хрипы, буквально растекаясь по Змею. — По твоему настаиванию не скажешь, — Змей даже сейчас лыбится, и Тянь мягко сгрызает эту улыбку с его губ, давится ею, входя полностью одним плавным, но настойчивым рывком. Змей резко выдыхает ему в рот, дышит загнанно, хрипло. Царапает спину, позволяя вколачиваться в себя. Вот только как во снах не выходит — Тяню казалось он из него всю дурь вытрахает, но вместо этого сам двигается осторожно, хоть пальцами и впивается до одури, цепляется поверх старых синяков, впечатывается в него полностью. Как будто так и надо. Как будто это нормально: под заглядывающий снаружи рассвет, густо розовеющий от их задушенных стонов, сливаться воедино, забывая о том, что они друг друга ненавидят. Наверное. Выдержки не хватает надолго — и Тянь всё-таки кончает — прямо внутрь, чувствуя как Змей кончает следом; чувствуя как сперма растекается внутри него — и только сейчас осознавая, что первый раз в жизни забыл использовать презерватив. Слизывает солёные капли с шеи Змея, давясь сбитым к чертям дыханием, жмётся к потному, но по-прежнему холодному телу. — Бесишь, — хрипит в жёсткие волосы. А Змей только приглушенно смеётся в ответ.