Скользкий склон

Первые шесть недель на «Энтерпрайз» Маккой выговаривает Джиму насчет бесчувственных гоблинов и несомненного идиотизма брать себе в старпомы зеленокровый суперкомпьютер, а в первый день седьмой недели вжимается спиной в переборку чьей-то (Споковой?) каюты, а губы вышеупомянутого вулканца обхватывают его член. Он не знает, как они к этому пришли, хотя обилие алкоголя на вечеринке в честь дня рождения Чехова и решение Спока и Ухуры в конце концов остаться друзьями могли бы пролить некоторый свет, как и их со Споком извечные споры (Маккой никогда не согласится с тем, что результаты продолжительной кожной регенерации сопоставимы с результатами ускоренной, не важно, что по этому поводу публиковали засранцы из Андорианского Научного Института, так что возьми свою доказательную практику и засунь ее туда, где Эридани не светит). Он пьян, и в последний раз с ним это было… о боже, так задолго до «Нарады». В лучшие времена он с радостью пырнул бы Спока своим самым ржавым скальпелем. Но когда рот Спока полон спермы и он наконец-то не может произнести свою обычную хрень типа «чрезвычайно нелогично» или «крайне неэффективно», Маккой не может удержаться от восхищенного взгляда на тронутые зеленью высокие скулы, контрастирующие с невероятно расширенными зрачками темных глаз, что сейчас смотрят на него снизу вверх, и на узкую мускулистую спину, что загораживает Маккою вид на его собственные, мать его, ноги. И, может, именно поэтому он, после того как спускает месяцы воздержания в тугую глотку вулканца, не застегивает ширинку и не ковыляет прочь из каюты прямиком к корабельному мозгоправу. А вместо этого вздергивает Спока на ноги, вжимает его в стену и стискивает в ладони его каменно-твердый, истекающий влагой, необычайно горячий член. Он дрочит Споку, пока они целуются взасос, словно шестнадцатилетки, обжимающиеся под трибунами стадиона. А затем все же ковыляет в свою каюту, и стоны Спока звучат в его ушах до самого корабельного рассвета.

***

На следующее утро он вкатывает себе гипо, чтобы взбодриться, и задается вопросом, не стоит ли пока притормозить с бурбоном, потому что у него был самый дикий эротический сон в жизни. Спок — мудак. Маккой все еще сомневается, можно ли рассчитывать на то, что он прикроет Джиму спину, и не важно, что он принадлежит к исчезающему виду — Маккой придушит его, не колеблясь, если тот снова вякнет хоть слово про беспорядок в медотсеке. Он сможет держаться подальше от своих алкогольно-эротических снов, большое спасибо. А затем он обнаруживает свою синюю форменную рубашку — свежевыстиранную, тщательно выглаженную и безупречно сложенную на столе в его кабинете. Кто бы это ни сделал, он, должно быть, блядь, использовал линейку. В его внутренностях поднимается первая волна страха. Вторая накрывает его пару часов спустя, когда он поднимается на мостик и нос к носу сталкивается со Споком, который ждет лифт, сложив руки за спиной. Небывалый поворот — Спок не встречается с ним взглядом и вообще никак не дает понять, что обнаружил присутствие Маккоя. Пока Спок входит в турболифт, Маккой подозрительно провожает его взглядом и замечает у основания шеи небольшой желтоватый синяк, выглядывающий из-за ворота униформы. Он зажмуривается. Ебать-копать, думает он, а затем повторяет вслух, для верности.

***

Он был пьян, так? Может, его даже специально накачали. Это единственное возможное объяснение. Он был пьян, возбужден и понятия не имел, что и с кем делает. Это — его оправдание, и он будет на нем стоять. Он не знает, чем оправдывает себя Спок, но ему на это насрать.

***

Еще во время учебы в медшколе брак с серийной изменницей, для которой наилучшим развлечением было обложить его последними оскорблениями еще до завтрака, великолепно развил у Маккоя умение избегать неудобных мыслей. Так что он вовсе не вспоминает про это, не вспоминает месяцами, ну, разве только иногда, во время душа на него накатывает странно-одинокое настроение. До него доходит, что с того дня они со Споком не обменялись и тридцатью словами, только когда они сидят лицом к лицу в шаттле, направляющемся на Херлик 6. Они пристегнуты к своим креслам, и нет никакой возможности не встречаться друг с другом глазами каждые несколько секунд. И еще сильнее он это осознает, когда они отрываются от остальной группы, потому что за ними гонится какая-то зверюга, светящаяся так ярко, словно она радиоактивна. — Это что еще, блядь, такое? Они прячутся за грудой чего-то, подозрительно похожего на мох — если только бывает мох, воняющий тухлой рыбой. — Неясно. Маккой хрюкает. — Очень полезно, господин офицер по науке. Спок дарит ему взгляд, полный крайнего презрения. — Я, разумеется, мог бы бездумно и безосновательно фонтанировать домыслами, но это ваша специальность, доктор. — Ага, а ваша — читать данные сенсоров, и вы просто блестяще с этим справились. Коммандер. Они воинственно таращатся друг на друга, губы Маккоя сжаты в тонкую линию, глаза Спока — узкие щелочки. Маккой уже готов метнуть в него убийственную тираду, но Спок внезапно опускает глаза, глядя на фиолетовую землю, и кончики его ушей заливает оливковым цветом. Это что еще, блядь, такое, спрашивает себя Маккой, на этот раз не вслух. Откашлявшись, он уже собирается сказать какую-нибудь гадость, когда Хендорф, благослови его боже, приходит к ним с подкреплением. Возвращаясь на «Энтерпрайз» и долгие часы сидя бок о бок в камере дезинфекции, они больше не грызутся.

***

На следующий день Маккоем владеет убийственная ярость, и он не один десяток раз приказывает себе успокоиться. Он начинает считать до ста, а затем вслепую хватает с подноса горсть гипо, которые аккуратно раскладывал с самого прихода в медотсек. Энсины-безопасники, чуя его бешенство, торопливо освобождают лифт, и вскоре он уже стремительно шагает по коридору к каюте Спока, громко топая. На счете восемьдесят девять он вбивает свой медицинский мастеркод на панели двери, вваливается внутрь и обнаруживает Спока, медитирующего на полу, скрестив ноги. Тот одет в уставные спортивные штаны и футболку, надпись на которой гласит: «Переходи на математическую сторону, у нас есть 𝞹-ченьки». Должно быть, подарок Ухуры. Этот повседневный, по-земному домашний облик изумительно сочетается с острыми ушами, косыми штрихами бровей и все еще чрезмерной зеленоватой бледностью кожи. Маккой стряхивает свое непрошеное восхищение. — Тебе нужна была инъекция еще полчаса назад, коммандер баран. Но нет — лечение радиационного заражения нелогично, да? Сурак на своей овечьей шкуре писал, что настоящие вулканцы выводят загрязняющие агенты из организма силой медитации, да? Спок ошалело моргает. — Доктор, я намеревался… Маккой вздергивает девяностокилограммового вулканца с пола за ухо и максимально болезненно всаживает в него гипо, с ликованием наблюдая, как тот ощутимо вздрагивает. Он уже собирается вколоть вторую (уже ненужную) дозу, просто ради удовольствия, но Спок обхватывает его кисть своей, останавливая, а затем — непонятно, как это случается — Маккой вдруг чувствует тепло поясницы Спока под своей ладонью. Он разворачивает Спока, толкает на все еще незаправленную постель и, не проходит и пяти минут, скользит в него так легко, словно горячий нож в масло. Удовольствие просто сокрушительно. Видимо, для Спока тоже, потому что он несколько раз произносит «Еще» голосом, на который, как думал Маккой, вообще не способен. И Маккой отвечает тем же, рыча ему в ухо «Тихо», и «Не дергайся», и «Веди себя хорошо и получишь». Их переплетенные пальцы сжимают талию Спока, и Маккой, кончая с силой рушащейся плотины, задыхается в оргазме ему в затылок. Это грандиозно. Но насколько же он жалок, только что трахнув парня, с которым у них взаимная ненависть? Он хочет сделать это снова. Когда все заканчивается, он покидает каюту Спока, шатаясь и не произнеся ни слова, а завидев в турболифте Джима, яростно всаживает тому в шею прихваченный по ошибке витаминный гипо.

***

В тот же день за обедом Спок садится с ним рядом. При этом на его щеках едва уловимый зеленоватый румянец, а взгляд опущен в собственную тарелку с салатом. Если он и не одобряет выбранную Маккоем еду (жареный цыпленок), то ему удается держать это неодобрение при себе. К счастью, размышляет Маккой, им не нужно разговаривать, потому что за одним с ними столом сидят Сулу и Чехов и треплются за всех. Но они все равно умудряются сцепиться из-за новейших инструкций Федерации насчет прикладных биомедицинских исследований, которые слишком, блядь, строги, если вам нужен хоть какой-то прогресс, который сможет в будущем действительно принести какую-нибудь пользу пациен… Маккой сбит с толку и раздражен. Он ретируется в медотсек, даже не доев. На следующий вечер Спок впервые появляется на ежемесячном собрании клуба любителей истории, на котором Маккой показывает старый фильм о гражданской войне в Америке. Спок полон важных вопросов, и «Понятно», и «Потрясающе». Маккой его прикончит и сделает это медленно. Два дня спустя, когда они сталкиваются в спортзале, Спок странным, заикающимся голосом просит Маккоя о спарринге. Тот, даже не удосужившись ответить, выметается прочь в уверенности, что его разыгрывают, хотя даже не может понять, почему так решил.

***

На борту разражается вспышка кардассианского гриппа, и это, блядь, потому, что никто не принимает всерьез все те тщательно разработанные Маккоем рекомендации, если кто-то их вообще читает. И да, грипп проходит быстро, но это не важно, ведь он циркулирует по всему, блядь, экипажу и за сутки своего действия может привести к катастрофе. А он им говорил, черт их дери. Маккой торчит в медотсеке уже семьдесят два часа и в качестве перерыва занимается бесконечной бумажной работой, когда в дверях возникает Спок. Он держит в руках поднос и пристально смотрит на носки своих ботинок, а его кожа зеленее обычного. На подносе — цыпленок-гриль с картошкой и зелеными бобами. Рот Маккоя наполняется слюной, и после трех часов сна за такое же количество дней он не уверен, на какой из биологических стимулов так реагирует. Он недовольно ест, но еда на вкус изумительна, а Спок сидит напротив и отпускает едкие ремарки о том, как же, должно быть, сложно команде придерживаться гигиенических норм, и о том, что для освоения звукового душа и мытья рук требуется получить несколько инженерных степеней. Не в силах удержаться, Маккой прыскает, хотя у него и полный рот картошки. После того, как он доедает, они несколько секунд молча смотрят друг на друга, в груди Маккоя нарастает томительное напряжение, а затем Спок поднимается и вручную запирает дверь. На этот раз у них есть смазка, потому что (угадайте, что?) Маккой — врач и держит в своем кабинете всего понемногу, так что им не приходится обходиться только тем, что способно выработать тело вулканца. Он нагибает Спока над кушеткой и раскрывает его пальцами, именно так, как слишком часто представлял. Сначала один палец, потом два, три, а затем ввинчивает всю кисть внутрь жаркого, жадно вбирающего его в себя тела. Спок тяжело дышит и вскидывает голову так, словно именно за этим он и пришел сюда — в медотсек, на «Энтерпрайз», в Звездный флот, в весь, блядь, космос вообще. У него восхитительно стеклянные глаза, и пока он заливает семенем всю кушетку, Маккой не может отвести от него взгляда. Он кончает между округлых ягодиц Спока, и все страдание и изнеможение последних дней покидает его в сбитых, рваных выдохах. Он задается вопросом — что же это говорит о нем, если самым лучшим моментом за неделю был тот, когда он наблюдал, как теряет голову Спок.

***

Это становится привычкой. Дурной привычкой, такой же, как пить виски перед сном или брать дополнительные смены в клинике, когда у него возникают подозрения, что Джослин ему изменяет. Привычкой, которую не так легко преодолеть. Он берет Спока в безлюдном медотсеке в самом конце гамма-смены, или сосет его пальцы в ангаре для шаттлов, пока Спок совершенно не слетает с катушек. Во время увольнительной на Звездной базе 8 он бронирует номер в отеле, но остается там не больше пяти минут — все остальное время он проводит в кровати Спока, оставляет ему зеленые засосы по всему телу, втрахивает в матрас, пока ни один из них уже больше не может пошевелиться. Как-то вечером Спок приходит к нему в каюту по действительно важному, служебному делу, а в итоге они обнаруживают себя в позе шестьдесят девять, все липкие от пота и спермы. И Маккою с неохотой приходится признать, что Спок не такой ужасный, как он думал вначале. Да, он придурок с аршином в жопе, но не так невыносим, как казалось раньше. Большинство его замечаний оскорбительны для людей в целом и для Маккоя, как прообраза нелогичного человека, в частности, но они продиктованы определенным культурным контекстом и, в основном, благими побуждениями. На него можно положиться в том, что он всегда выскажется за самое беспристрастное решение проблемы, не важно, насколько непопулярным оно может быть, и к окружающим его людям он относится с неизменными добротой и терпением. Если он немного и зациклен на своей логике, что ж… возможно, его и не стоит судить слишком строго, ведь полное уничтожение родной планеты, пожалуй, может оправдать некую ретроградную приверженность традициям и прочему. И совершенно очевидно, что он чувствует. Маккой не знает, почему не замечал этого раньше, но у Спока есть эмоции. Эмоции, которые лишь иногда выдает почти незаметный вздох, чуть приподнятый уголок губ, пальцы, стискивающие простыню. Маккой по крупицам собирает эту информацию и даже не замечает этого.

***

Не считая случайных совместных миссий и общих командных совещаний, на корабле с восемью сотнями душ на борту им целую вечность не удается нормально пообщаться. Но при этом в вопросе дружбы с Джимом Спок даст Маккою сотню очков вперед. Не то чтобы он ревновал, он любит парнишку, как младшего брата, о котором никогда не просил. Но Джим с самого начала вцепился в него пиявкой, и ему явно нужно больше дружеского общения, чем Маккой способен дать. Делить Джима со Споком удобно, потому что когда имеешь дело с ходячей катастрофой в милой голубоглазой упаковке, здорово, если можно разделить с кем-то родительскую ответственность. Но это еще и отстойно, потому что они оба вынуждены проводить гребаную кучу времени с капитаном, чтобы не дать ему развязать межпланетный конфликт или подцепить смертельную венерическую болезнь. А вечерами, после смены, они со Споком идут в каюту Маккоя, где тот приступает к вытрахиванию всех мозгов из Спока. Дело в том, что эти две вещи кажутся порой почти… неразрывными, словно они назначают свидание, чтобы вместе понянчиться с Джимом, а затем возвращаются домой, чтобы оттянуться. Но нет. Это что-то совсем другое. Это просто, блядь, какой-то скользкий склон, и Маккой съезжает по нему вниз, словно у него задница намазана маслом, и от этого он лишь отчаяннее пытается вскарабкаться назад, вцепляясь в землю ногтями. К тому же люди начинают замечать. Что левый глаз Маккоя больше не дергается от ярости, когда Спок провозглашает что-то вроде «так типично для людей». Что после высадок на планеты Спок послушно является в медотсек для осмотра. И даже если они все еще продолжают свою упоенную грызню, никто из них, похоже, больше не бьет по самому больному. Сначала Ухура, потом Сулу, а затем наконец и Джим используют в отношении них такие слова, как «сдружились» и «общие увлечения». А однажды, после того, как они со Споком вместе работали в одной особенно изматывающей миссии, Маккою кажется, что он ослышался, когда один из них говорит что-то о «гармонии». Маккой жутко ненавидит их всех и втихую назначает им медосмотры почаще.

***

А потом случается очередная «заурядная миссия». Которая по своим целям и намерениям действительно оказывается заурядной, если не считать того, чем она кончается. Двадцать три человека спускается на планету, одиннадцать поднимается обратно, и лишь семь покидает медотсек. Маккою даже не нужно переходить на математическую сторону, чтобы подсчитать, что выживаемость ниже тридцати трех процентов. Две недели спустя, когда последний из семерки счастливчиков наконец выписан после серьезного лечения, он невидяще вваливается в каюту Спока и обнаруживает там Джима, сидящего за шахматной доской. Джим с удивлением смотрит на него. — Боунс! Меня ищешь? Я, похоже, забыл комм в своей… Он осекается и смотрит по очереди на своих друзей, которые сейчас не обращают на него никакого внимания — едва их глаза встречаются, в комнате образуется почти ощутимое напряжение. Спок отмирает первым. — Джим, ты не мог бы нас оставить, пожалуйста? Он так и не отводит глаз от Маккоя, да и тот не удостаивает Джима взглядом. Джим какое-то время таращится на них расширившимися глазами, а затем уходит через общую ванную. Маккой просто знает, что они со Споком наконец одни, и впервые с того момента, как началось это бессмысленное, кровавое дерьмошоу, его сердце начинает биться. Спок подходит к нему, сжимает пальцами запястье и ведет к кровати, где легко давит на плечи, пока Маккой не садится на край. Он снимает обувь Маккоя, потом свою, и они устраиваются на постели, тесно обнимая друг друга. Маккой наконец-то может уткнуться лицом ему в шею, вдохнуть его запах и начать вспоминать, что значит дышать. — Леонард, — выдыхает Спок. Да, тупо думает Маккой. Да.

***

Все дело в дефектах связи, размышляет он. Проблема в том, что его сердце не слишком хорошо связано с мозгом, потому что Маккой уверен — раз уж он с отличием сдал ксеноиммунологию, то должен быть достаточно умным, чтобы не втрескаться в вулканца по уши, пусть даже он и продолжает лететь вниз без всяких признаков торможения. Это просто гребаный склон, который с каждым гребаным часом становится все более крутым и скользким. Маккой не в силах бороться с постепенным, но устойчивым превращением атмосферы в его каюте в пустынную или с тем, что в его баре неуклонно множится число жестянок с чаем. Он говорит себе, что это небольшая цена за лучший секс в жизни, но затем случается какой-нибудь кризис, и оба настолько выматываются физически, что нет никакого смысла тратить силы на то, чтобы добираться до своей каюты, поэтому Спок остается ночевать в каюте Маккоя. А потом они подбирают три сотни беженцев с Альтаира 5, чтобы доставить их на Андорию. «Энтерпрайз» набита, как банка со шпротами, и всю команду приходится уплотнять вдвое. Джим, который уже давно перестал подмигивать и хихикать над тем, что Спок и Маккой вместе, приказывает Споку собирать манатки и выметаться к Боунсу, а сам, не моргнув и глазом, немедленно отдает его каюту паре беженцев. Когда они покидают Андорию, Спок не съезжает обратно. Падение Маккоя набирает еще большую скорость.

***

Они вместе планируют увольнительные. Посещают Джорджию, где Спок приводит мать Маккоя в полный восторг тем, что притворяется, будто не понимает идиомы, — с таким мастерством, словно это олимпийский вид спорта. Маккой отпускает комментарии типа: «Когда я был пацаном, тут повсюду были лишь поля», и уголок губ Спока приподнимается. Он потакающе смотрит на Маккоя мягким взглядом и комментирует: «С учетом обстоятельств, большая удача, что продолжительность твоей жизни превышает вулканскую, Леонард», а затем нежно целует Маккоя в щеку.

***

Когда Звездный флот отменяет свое идиотское, бессмысленное, нереалистичное, непрактичное и чертовски нелогичное правило насчет личных отношений между членами команды, им ничего не остается, кроме как пожениться. Это всего лишь формальность, подпись, которая значит только, что они со Споком могут продолжать в том же духе — служить на «Энтерпрайз», отталкивать одного идиота с суицидальными замашками с линии фазерного огня или лечить его от аллергии на пыльцу. Маккой уже проходил через этот лишь отдаленно напоминающий свадьбу проклятый, зацикленный на невесте конкурс красоты, с дурацким рисом, смертельным для птиц, и мучительно неловким первым танцем, так что нынешняя церемония для него должна быть просто раз плюнуть. И все равно она кажется чрезвычайно важной. Эпохальной. Она грандиозная, всепоглощающая, воодушевляющая, и на миг пальцы Маккоя, которые оставались твердыми и уверенными две недели назад, когда благословенное сердце его лучшего друга остановилось прямо у него в ладонях, дрожат, судорожно стискивая стилус. Это огромно. Это обрыв, цунами. Спок знает, как и всегда. Его глаза ясны и чисты, когда он накрывает руку Маккоя своей теплой ладонью, вытаскивает стилус из сжатого кулака и первым ставит свою разборчивую, аккуратную подпись. И это честь, это самая естественная вещь во вселенной — добавить рядом свою, расползающуюся и скошенную набок. Маккой со стуком приземляется ногами на твердую землю.