Аудиокнига

Едва я нажимаю «воспроизвести», какая-то часть меня жалеет об этом. Словно хочет нажать на кнопку снова и остановить запись, прежде чем голос прогремит в ушах, и я потеряюсь в воспоминаниях… Когда он сказал мне, что его попросили озвучить аудиокнигу, я был слегка озадачен — если уж на то пошло, разве не я должен читать её? Но чем больше я думал об этом, тем больше смысла это всё приобретало. Никто не будет слушать книгу, если её буду озвучивать я, по крайней мере, имя Арми узнаваемое, сказал я себе. Да и его голос звучит лучше. Он звонил мне после записи, и мы разговаривали об Элио, странным образом оказавшись в сказке, где Элио был нашим общим другом, и чью личность я примерял на себя целое лето. Личность, которую я до сих пор в себе чувствовал и которую не мог сбросить с себя в дождливые дни, где моё «сегодня» перекликалось со «вчера», когда мы снимали сцены в доме. — Это сумасшествие какое-то, — говорил он. Или: — Знаешь, а ведь ты хорошо понял этого парня. Ты невероятный. — Или моё любимое: — Я скучаю по всему этому. Каждый день. Знаешь, я читаю фразы, и такое чувство, будто возвращаюсь туда. — Или даже когда он звонил мне и просил проговорить с ним одну из сцен. Те звонки были в середине дня во время его перерывов. И они были самыми тяжёлыми. Запись заняла меньше недели, но это время казалось вечностью, которое лишь обострилось нескончаемыми разговорами по завершении записи. Казалось, аудиокнига разбередила рану, что я зашил тогда в самолёте на пути в Америку больше года назад, и её края опять разошлись. Мы хорошо справлялись. Честно. Конечно, сначала попытки вернуться к жизни в Нью-Йорке были странными. Я был в депрессии. Боже, сколько времени я просто ненавидел всё вокруг. Даже разговоры с ним. Для меня они были ударом под дых, а иногда мы просто молчали в телефонную трубку, связанные взаимным отвращением к тому, что лето закончилось. Его дыхание смешивалось с моим до тех пор, пока я не закрывал глаза, притворяясь, что за окном всё ещё было лето, а холодные месяцы ещё не наступили, и единственное, что разлучало наши губы — простая фраза «хочешь порепетировать?» Тогда, в Креме, мы о чём-то говорили, но после не могли заставить себя сказать хоть что-то. Магнетизм, царивший между нами, не исчез, но негласная договорённость витала над головой — всё произошедшее было просто актёрской игрой. — Может, больше, чем игрой, — сказал он как-то ночью, пьяный вусмерть, когда был у меня в гостях в Нью-Йорке. В тот момент моё сердце остановилось, но когда я проснулся утром, а его рука обнимала моё по-прежнему одетое тело, я задумался, не водка ли разбудила память. Вначале я часто видел сны, похожие на воспоминания. Быть может, они и были воспоминаниями, быть может, граница между сном и реальностью стала такой же размытой для нас с Арми, как и граница с нашими персонажами. Быть может, все те мгновения в Креме, когда он наклонялся и игриво кусал моё плечо, или я прыгал ему на спину… может, всё это было сном. Может, его губы на моей шее были сном, его горячее дыхание — мираж от окутавшей нас жары. Быть может, я до сих пор спал. Быть может, всё это ничего не значило. А потом я вспомнил его пальцы на своей спине во время нашей единственной репетиции с Лукой. Каким нежным он был вначале, а потом жажда поглощала его всё больше и больше, сильнее, чем меня, его руки дрожали так же сильно, как и мои сейчас, когда я прокручиваю этот момент в голове. Каково это было — тянуть его за волосы и слышать его вздох… я точно знаю, что не придумал себе всё это. Те моменты были такими же настоящими, каким был я сам, и навсегда поселившееся во мне смятение — тоже. Воспоминания о нашей «репетиции» сильнее всего возникали по ночам, и несмотря на то, что прошли месяцы с того момента, когда мысли о нём не давали мне покоя, сегодня они были острее, чем когда-либо. Сколько долгих ночей я вглядывался в потолок, чувствуя призрачные касания его ладоней на своём теле, отчаянно желая протянуть руки и коснуться его. Будто он действительно рядом, и всё было иначе. Это произошло, когда я впервые остался у него в Лос-Анджелесе. Тогда я действительно звал его, тем самым наградив себя самым неловким моментом жизни. Он пришёл в комнату для гостей, где был я — до предела возбуждённый и потерянный в воспоминаниях о нас, бродивших по улицам Кремы в ту ночь, когда мы напились в стельку и договорились никогда не говорить о том, что тогда случилось. В ту ночь, когда он прижал меня к стене старого здания и целовал, пока я не потерял способность видеть; его руки заставляли меня звать его по имени в тишине спящего города, принуждая ставить под вопрос всё, что я знал о самом себе; когда я пытался заставить его снять с себя всё, всё, всё, боже, пожалуйста, просто сними это всё. Он смотрел на меня и каким-то образом знал, просто знал, о чём я думал той ночью. Мы всегда шутили о том, что в Италии мы обрели единое сознание и что сейчас можем с лёгкостью читать мысли друг друга. Он сел на край кровати и положил руку на моё бедро. — Мы не можем, — сказал он, а я кивнул ему в ответ, сдерживая стыдливые слёзы. — Мы не Оливер и Элио, Тимми. Я люблю тебя, но мы не можем. Ты ведь понимаешь это, — не знаю, чего я тогда ожидал, ведь в тот момент не было ничего, что он мог бы сделать, чтобы хоть как-то облегчить моё состояние. Неужто я и правда думал, что он отсосёт мне, а потом вернётся к своей жене, уложит детей спать и притворится, будто ничего не случилось? Да, именно этого я и хотел. Но вместо этого он заставил меня произнести алфавит с конца, пока я не успокоился — этот фокус мы проделывали в Креме. Потом он пожелал мне спокойной ночи и ушёл. Первый раз после окончания съёмок фильма, когда я так облажался. Мы никогда не говорили о том, что произошло в Италии. В любом случае, тогда мы не были трезвыми, и содержательного разговора не вышло. Это было просто… частью воспоминаний. Я знал, что у него они тоже были. Он как-то сказал мне, что помнит всё. Я только жалел, что он просто хранит это в памяти, но не чувствует ничего. После выпуска аудиокниги я сомневался, стоит ли слушать её. Он спрашивал меня, послушал ли я уже, ты слышал, ты понял, мне надо знать, что ты думаешь. Я был занят, я был так чертовски занят. Именно это я говорил себе и ему. Что как-нибудь доберусь до неё. Я не был уверен, почему оттягивал этот момент. У нас с Арми всё правда было хорошо. Мы наконец-то перестроились на дружеский лад, и он действительно стал для меня братом, а Лиз и их дети были просто лучшими. Они радушно принимали меня в своём доме и жили с такой любовью и энергией, что было попросту невозможно не влюбиться во всё семейство Хаммеров. Когда Харпер бегала за мной по комнатам, смеясь своим звонким детским смехом, я чувствовал себя как дома. Как Лиз всегда говорила: мы были странной семейкой, но это была семья, в которой царила любовь. Я был счастлив. Я был искренне счастлив тому, как всё обернулось. Мы приняли решение остаться в жизнях друг друга после окончания съёмок в ту роковую ночь в Италии. Мы не спали много часов, разговаривая о том, как всё закончится, и что мы не хотим терять друг друга. В ту ночь мы плакали больше, чем за всё время съёмок вместе взятое, и это говорило о многом. Он обнял меня, когда я признался ему, что понятия не имею, как возвращаться в Нью-Йорк и быть тем, кем я уже больше не был. Я наконец понял ту часть себя, что всегда была загадкой, и несмотря на то, что это чувство было пронизано невероятным смятением и разбитым сердцем от осознания, что я открыл всё это с Арми, я ни на что бы не променял этот опыт. Он был ещё более неуверенным, когда говорил обо всём этом, но в ту ночь он выговорился. Он сказал, что никогда не чувствовал себя настолько уютно, когда показывал свои эмоции, что ощущение уязвимости — то, что он может испытывать в должной мере. Отчасти именно поэтому он стал актёром, сказал он мне, потому что это был способ превратиться в того человека, которым в реальности он быть не смог. Он сказал, что стал другим человеком после встречи со мной, что этот фильм, и Лука, и я — всё это изменило его. Он тоже не хотел возвращаться в жизнь, которая больше ему не принадлежала. Что он чувствует себя потерянным и ему нужно поддерживать связь со мной, или он потеряет связь с тем, что произошло. Через какое-то время после возвращения в Америку мы разговаривали каждую ночь, отлично справляясь с задачей не дать друг другу потерять голову, помогая свыкнуться с действительностью и принять то, что у каждого из нас есть две жизни, которые должны пересекаться до тех пор, пока не смогут сосуществовать. Старое и новое, перед и после «Назови меня своим именем». Прошло время, стало легче жить со всеми изменениями и тем, кем мы стали. Я знал, что между нами по-прежнему что-то было и всегда будет, но это «что-то» управлялось расстоянием и стало больше платоническим, ведь мы больше времени проводили в реальной жизни. Так должно было быть. Чувства угасали, и я знал, что у него так и было, ведь как он мог сохранить их, когда рядом красавица жена и двое невероятных детей? Будь я на его месте, мне было бы дважды наплевать на какой-то летний романчик… или что у нас там было. Хотя не то чтобы у нас что-то было. Возможно, он бы не дал название нашим отношениям. Ничего не произошло, Тимми. Мы увлеклись жизнью Оливера и Элио, это было частью нашей работы. Иногда я переживаю о том, что для меня ничего не изменится, что двадцать лет спустя, совсем как Элио, я буду по-прежнему прокручивать в голове наше лето в Италии снова и снова. Пытаюсь убедить себя, что просто драматизирую. В конце концов, это правда. Я впечатлительный человек. Так случается, когда у тебя слишком большая страсть к вещам, которые ты не особо понимаешь. Я слишком бурно реагирую, проецирую Элио на себя. Конечно же, это ничего не значило. Наша любовь платоническая. Всё хорошо, со мной всё будет хорошо. Это всего лишь миг слабости, и он пройдёт, а потом он снова будет моим лучшим другом, и всё станет нормально. Я возвращаюсь в реальность и слышу его голос, читающий строки, которые я учил в Италии каждую ночь. Моё сердце колотится. Это неправильно. Я перематываю вперёд, не совсем понимая зачем, и, чуть погодя, останавливаю запись. Его голос возвращается, и я задыхаюсь. Он описывает себя — Оливера — с точки зрения Элио. Те самые плавки. Перематываю вперёд трясущимися руками. Слушаю ещё какое-то время, теряясь в его голосе. Почему по телефону его голос звучит не так? Что-то изменилось, что-то не так. Каждое слово, которое он произносит, приближает меня к тревожной правде. Я ощущаю, как нарастает беспокойство, и пропускаю абзацы, чтобы избежать этого. Пропускаю снова и снова, а чувство не уходит. Что было не так? Тяжело сглатываю и прокручиваю запись до середины. Я хорошо знаю книгу и знаю, в какой момент нужно остановить. Полночь… Чувствую, как реальность уходит из-под ног, когда он описывает внутреннее беспокойство Элио от ожидания полуночи. Нездоровое чувство, которое внушает мне его голос, просачивается прямо в душу, оседая тяжестью в руках и ногах. Неожиданно я понимаю… Это неправильно, потому что я и есть Элио. Потому что это моя история, потому что он, читающий её, видит моё сознание. Сознание Элио, не моё, напоминаю я себе. Это вторжение и чувствуется неправильным, потому что он знает слишком много. Мысли Элио слишком близки с теми, что были в моей голове. Я знал, что Арми читал книгу, он, чёрт возьми, снимался в фильме, он знал мой — Элио — внутренний диалог. Но слышать его… я проматываю вперёд совсем немного, до момента, когда… Назови меня своим именем, и я назову тебя своим. Блять. Блять. Я отматываю назад, проигрываю всю сцену, сердце колотится, руки трясутся, назад, проиграть снова, назад, проиграть снова, первый поцелуй, назад, назад, пропустить абзацы, играть и повторить снова, снова и снова, к началу, к полуночи, повторить, повторить. Потому что меня пугало всё, потому что и страх, и желание, напоминая друг друга, ускользали от меня. Блять, блять, блять, блять. Сознание плывёт, воспоминания сплетаются с его словами, стирая границу между правдой и вымыслом. Воспоминания, воспоминания, воспоминания. Это не похоже на меня, я лучше, выше этого. Это не похоже на меня. Я не должен возбуждаться, слушая его голос. Я не должен чувствовать это. Это сумасшествие, я схожу с ума. Глупая книга, которую он просто читает. Я не должен вспоминать его руки на своей спине, не должен вспоминать изгибы его тела на своём, тяжесть его ног на своих, то, как он кусал мою губу и оттягивал её, пока я не вздыхал, ощущение его волос меж пальцев и стон, когда я тянул за них, о том, сколько раз мы репетировали, как раздеваем друг друга, чтобы на съёмках не было неловкости; его губы на моём бедре, как он прижимался сильнее и продолжал целовать мою шею, когда Лука кричал «снято», прогоняя сценарий до тех пор, пока у меня не появлялась необходимость сходить в холодный душ, как его руки могли сжечь меня заживо, когда слишком яростно скользили по моей коже, оставляя следы, так много следов… Совершенно не понимая, что делаю, я набираю его номер на грани того, чтобы задохнуться. Это плохая идея, но я игнорирую голос в своей голове. Бросаю взгляд на время, отсчитываю назад, у него сейчас почти полночь. Плевать. Нажимаю «вызов» и мгновенно об этом жалею. Он отвечает на третьем гудке, а меня снова сдавливает желанием прервать звонок, прежде чем я услышу его. — Тимми? — голос сонный, он шуршит одеялом, открывает дверь и закрывает её. Мне не стоило звонить. Не стоило вспоминать, как он открывал свою дверь, говоря тем же самым, окутанным сном, голосом, когда я попросил его посмотреть со мной на звёзды, а он сжал меня в своём медвежьем объятии, подхватив толстовку и выйдя на улицу. — Привет. Прости, это тупо. Я не хотел тебя будить. Позвоню позже… — Подожди, что случилось? Я не против, — говорит он. Слышу улыбку в его голосе и прямо вижу, как он потирает глаза, прогоняя сон, и спускается в гостиную. Он всегда выглядит таким юным, когда только просыпается. Совсем как в тот день, когда Лука отправил меня наверх разбудить его, а он потянул на кровать, укладывая рядом и прижимая меня к себе ещё ближе, пока я не перестал пытаться убедить его отпустить меня, а Луке потом пришлось искать нас обоих. Свободной рукой закрываю глаза, чтобы не дать воспоминанию, как он щекотал мою шею своим шершавым подбородком, заполнить мой разум. Давно моё желание вернуться туда и быть с ним не было настолько сильным. — Я просто ээ… эм, — делаю вымученный вдох. Я не могу говорить, я, блять, просто не могу говорить, а он сейчас узнает, что что-то не так, и начнёт спрашивать, а у меня не будет ответа на этот вопрос, чёрт возьми, я сам не понимаю, что вообще происходит. Я знаю лишь то, что скучаю по нему и его голосу, скучаю по Креме. Я нуждаюсь в нём, но он так далеко, что это причиняет боль. — Тимми? — его голос звучит обеспокоенно. Он всегда знает, когда что-то идёт не так. Говорит, что за проведенные ночи в Креме он научился слышать особенности в моём слишком откровенном голосе. Когда ты играешь, все твои эмоции на поверхности, это прекрасно. Правда. Я очень люблю это в тебе. — Да, я в порядке, просто… — дыши, слабак. — Я это… слушаю аудиокнигу, — тихо произношу я и, зажмурившись, потираю затылок. Тишина. — Как раз вовремя, — говорит он с лёгким смешком. Он далеко, так далеко. Я пытаюсь ухватиться за него, чтобы вернуться в реальность, вместо того, чтобы вспоминать о том, как он смеялся на моей кровати со сценарием в руках, когда мы читали его идиотскими голосами, чтобы справиться с нервозностью перед интимными сценами, которые предстояло отснять на следующий день. — И как тебе? — спрашивает он, а меня неожиданно прошибает осознанием, что он звучит неуверенно, и это далеко не из-за сна. Он нервничает. Я всегда узнаю этот голос. Этот я-не-уверен-как-поступить-в-данной-ситуации голос, самый лучший голос Арми, потому что это означало, что я был нужен ему рядом, чтобы успокоить, а не наоборот. — Это, эм… — я прямо вижу, как он садится, слегка ёрзая на диванной подушке. Вздыхаю. — Это странно, — произношу намного тише, чем планировал, но сердце снова колотится, и я не могу его остановить. — Хм-м, да, записывать было странно, — отвечает он, и его голос перекликается с моим. — Да… — жду, чтобы он сказал хоть что-нибудь, но в воздухе повисает тишина. С того момента, когда между нами последний раз возникало неловкое напряжение, прошло много времени. Мы тогда накурились после первого просмотра фильма, и я поцеловал его шею лишь для того, чтобы он мягко меня отстранил. То был последний раз, когда я сорвался. Последний гвоздь в гробу. — Тимми, что на самом деле происходит? Что не так? Если тебе не понравилось, всё в порядке… — Нет! Нет, Арми, боже, всё совсем не так, просто… — я трясу головой и зачёсываю волосы на затылок, как делал он. Снова делаю вдох. Всегда так делаю, всегда собираю мысли воедино. Всегда прячусь за тем, что он не позволил бы мне сказать. Крема изменила его, но были вещи, которые он хотел и в прошлом, и я был вынужден принимать это. Мы должны смириться с реальностью, Тимми, сказал он. Действительно хреново, что реальность в Италии означала одно, а реальность в Америке — совершенно другое. — Просто… Элио твой, — тихо произносит он, и от этих слов я закрываю глаза. Киваю, забыв, что он меня не видит. — Тимми, — зовёт он. Пусть повторяет это, пока я не найду в себе сил ответить. — Это тупо, я знаю. Просто… слушая, как ты произносишь всё это… это как, я не знаю… Боже, нет. Знаешь, что? Это, блять, странно. Будто я вернулся в Крему, и мы читаем реплики в твоей комнате, а я не знаю, как справиться с этим, потому что это блядское воспоминание слишком яркое, и ты произносишь имя Оливера так, что у меня, блять, башка взрывается, а ещё эта идиотская фраза постоянно звучит, и ты превращаешься в Элио, а я в Оливера, а потом ты снова Оливер, а я Элио, и мы любим друг друга, и я… я не понимаю, что происходит в моей голове, но я не могу продолжать слушать этот чёртов голос, который говорит всё это. Мне был нужен настоящий ты, не Оливер, ты, не… Элио… а ты, — я кусаю губу, думая о том, чтобы повесить трубку. Это глупо, всё это глупо. Не надо было звонить. — Пожалуйста, ради всего святого, скажи хоть что-нибудь. Или повесь трубку. Просто… — Как ты думаешь, почему я так часто тебе звонил, пока записывал? — задумчиво спрашивает он. — Я… я не знаю, — меня коробит от того, что я звучу так по-детски. Теперь вздыхает он. — Я был в твоей голове многие дни, всё, что я делал — читал эту книгу. Снова и снова. Я не открывал её с тех пор, как мы отсняли фильм, чёрт, да я даже не просматривал её в Италии, по крайней мере, не так, как это делал ты. А потом мне нужно было стать им, Тимми. Я должен был стать Элио, и всё было так, словно каждая секунда того лета происходила вокруг меня, — глубокий вдох, а потом, точно мольба: — Мне нужно было слышать твой голос так же сильно, как тебе сейчас нужно слышать мой. Слова врезаются в мою душу, и только они имеют значение. Я помню, как он рисовал фигуры и животных на моей спине кончиком пальца, пока мы смотрели документалки, и заставлял меня угадывать, что это было. Своим тихим, полным любви голосом, который мне хотелось собрать в бутылку для мрачных дней без него, что были неизбежны. Его голос всегда меня успокаивал, и было странно думать, что мой голос мог оказывать на него такой же эффект. Это придало мне смелости. — Элио, — шепчу я. Он грустно усмехается, и я знаю, что его глаза закрыты от этих почти болезненных звуков. — Оливер. Я давлю в себе слёзы, думая, что, может, не только я, может, всё это время я страдал не один. Но потом я вспоминаю последнюю ночь в Италии, как я хотел поцеловать его, когда он прижал меня к своей груди, не давая мне этого сделать, его ладонь легла на место, где билось моё сердце, чтобы держать на расстоянии, а в глазах застыла грусть и сожаление. — Я не знаю, как с этим справиться. С воспоминаниями, — признаюсь я. — Они давно не были настолько сильным, что я не могу их контролировать. — Приезжай в гости, — тихо говорит он. — Будет только хуже, — и я действительно так думаю. Если бы я мог прямо сейчас поехать к нему в таком состоянии, боже, кто знает, что бы я сделал. Я бы наверняка попытался соблазнить его своими слезами и покрытым пятнами лицом, а ему пришлось бы успокаивать меня, как ребёнка. Или, быть может, он бы тоже меня хотел. Я не был уверен, что из этого было хуже. — К тому же я скоро тебя увижу. Пресс-конференция, помнишь? — Тимми, — зовёт он. Я хочу, чтобы он закончил фразу, но Арми только вздыхает. — Всё наладится. Всегда налаживается. Я просто… слишком бурно отреагировал. Всё будет хорошо, всё хорошо, правда, — я не уверен в том, кого именно пытаюсь убедить. Молчание между нами тянется слишком долго. — Что наладится? Воспоминания? Или мы? — его голос настолько тихий, что я боюсь, что услышал его неправильно. Мои мысли возвращаются к тому моменту, когда были мы, первый раз, когда он использовал это слово. Лука спросил меня, что я собираюсь делать в обед, а Арми ответил за меня, сказав, что я собираюсь провести время с ним. Можешь к нам присоединиться, если хочешь. Мы всегда рады твоей компании за обедом. — Какая разница? — чувствую слёзы на щеках, пытаюсь остановить их, но не выходит. Иногда я ненавижу себя, действительно ненавижу. Ну зачем плакать сейчас? Что со мной не так? — Боже, Тимми, прости. Я никогда не хотел, чтобы всё было вот так, — говорит он. — Знаю, знаю. Всё в порядке, правда, — нет, не в порядке. — Арми? Дорогой, что случилось? — голос Лиз звучит приглушённо. Он говорит ей, мол, ничего, а я не верю ему. Просто Тимми, отвечает он. На другом конце линии тишина, а потом он вздыхает и шепчет «прости», кому конкретно — я не знаю. Она, должно быть, ушла, потому что его голос звучит уже для меня, когда он снова заговаривает. — Не слушай оставшуюся часть книги. Она поимеет тебя, ты понимаешь? Сейчас тебе не это нужно, — мягко говорит он. — Да, ты прав. Я знаю. Я должен просто… попытаться уснуть, — отчаянно вытираю слёзы тыльной стороной руки. Я никогда не понимал, как ему удавалось контролировать свои эмоции. Как он мог просто… прекратить испытывать боль от воспоминаний. Как он мог отключить это чувство и не вспоминать всякий раз, когда я заставлял его выдыхать моё имя в мои же губы, иногда намеренно, как тогда в наших комнатах во время репетиции, а он хотел вернуть меня с небес на землю; или когда это было случайностью, сорвавшейся с его губ шёпотом, когда мы снимали дубли, а мои руки тянули его за волосы, чтобы он не дрожал. Лука потом долго ухмылялся после этого. Как он мог просто взять и забыть, я понятия не имею. Я никогда этого не забуду, как бы сильно ни пытался, никогда не забуду. — Эй, Тимми? — М? — я устал, вымотался от разговора с ним. Устал притворяться, что не жажду его прикосновений. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, да? — я снова закрываю глаза. И в тысячный раз мне ужасно хочется сказать, что хотел бы я, чтобы этого было достаточно. Но я не могу заставить себя испортить его ночь и начать разговор, к которому, я уверен, никогда не буду готов, разговор, который изменит всё. И вместо этого я шёпотом отвечаю: — Я знаю, — и кладу трубку прежде, чем произнесу ему то же самое. Зная себя, я не смогу сказать ему эти слова по-дружески. Возвращаюсь к ноутбуку. Аудиокнига так и стоит на паузе, и я мешкаю. Экран телефона на моих коленках загорается от входящего сообщения от Арми. Прости, что ты себя странно чувствуешь. Поспи. Завтра станет лучше. Переворачиваю телефон и ничего не отвечаю. Нажав «воспроизвести», опускаюсь на кровать и закрываю глаза, сдаваясь голосу, что стал музыкой прошлого лета. И, возможно, сегодня я увижу Арми во сне, того самого Арми, которого я знал в Креме. И всё действительно наладится.