Аудиокнига

Бз-з-з… Бз-з-з… Бз-з-з… Переворачиваюсь и, открыв один глаз, хватаю телефон. Тимми. Время 11:53, значит, у него 2:53 ночи. Какого чёрта? Это было настоящим чудом, что дети уснули так рано сегодня. Мы с Лиз собирались провести вечер-свидание — видит бог, оно нам было нужно — но в конце концов она стала засыпать за просмотром кино и ушла спать в десять. С Лиз было… сложно. По большей части всё было отлично, но иногда я ловил её нечитаемый взгляд. Мне не хотелось думать о том, что это могло значить или что в моём собственном взгляде было то же самое. Мне уже приходилось целовать партнёров по съёмкам, даже мужчин, и проблемой это никогда не было. На самом деле, и в этот раз не было никаких проблем. Так что она не переживала. Да, чёрт возьми, она сама подталкивала меня к этой роли и к тому, чтобы я наслаждался процессом. Так и было, пока она не увидела фильм. Тогда-то её взгляд и поменялся. Так и было, пока Тимми не уехал от нас, когда гостил впервые, и она озвучила своё беспокойство. Ты ему действительно нравишься, и, я думаю, тебе нужно быть осторожнее. Ты разобьёшь ему сердце, если не будешь аккуратен. Я отмахнулся от этих слов, но в глубине души знал, что она права. Она всегда права. — Тимми? — говорю в трубку и, скинув одеяло, поднимаюсь с постели. Чёрт, а холодно. Стаскиваю плед с кровати и оборачиваюсь им, прежде чем выйти из комнаты и закрыть дверь так, чтобы не разбудить Лиз. Она в последнее время не очень хорошо спит, и я не хочу тревожить её сон. Слышу прерывисто-быстрое дыхание Тимми на другом конце линии. Сейчас почти три утра, а он задыхается. Чувство вины медленно разливается внутри. Он молод, Арми. Ты помнишь себя в двадцать один? Ты влюблялся во всех, кто тебя окружал. Ты не думал о последствиях, сомневаюсь, что он тоже о них задумывается. Вытряхиваю её голос из своего разума и сажусь на диван, плотнее прижимая к себе тёмно-серый плед, которым укрывался Тимми, когда был у нас. Он дразнил нас за то, что мы такие взрослые, раз так по-домашнему предлагаем гостям укрываться одеялами нейтральных оттенков. — Привет. Прости, это тупо. Я не хотел тебя будить. Позвоню позже… — его хриплый голос звучит, как тогда в Италии: мы остались встречать рассвет, и он слегка дрожал от эмоций, которых он не понимал. Жаль, что я до сих пор слышу их в его голосе. Ещё никогда я не чувствовал себя настолько живым. Меня пугает этот голос, он пугает меня до смерти. Слишком открытый и честный. — Подожди, что случилось? Я не против, — мягко настаиваю я с надеждой, что ничего не произошло, и ему просто нужно с кем-то поговорить. — Я просто ээ… эм, — я отчётливо слышу боль. Он с трудом делает глубокий и до ужаса дрожащий вдох. Каждый раз, когда я слышу такое, точно знаю — что-то его страшно пугает. Или он сам, или то, что чувствует, или то, как его сознание отчаянно пытается разобраться в чём-то, чего он никак не может понять. Мне нестерпимо хочется успокоить его. Молчание длится слишком долго, слишком часто я слышу рваные вдохи и едва различимые выдохи. Он и не понимает даже, сколько времени проходит. Он не осознаёт, как сильно я волнуюсь сейчас. — Тимми? — мой голос серьёзен. Пытаюсь вырвать его из размышлений. Почему он не сделал видеозвонок, чтобы я мог видеть его лицо? Чёрт возьми, пацан. — Да, я в порядке, просто… — он делает вдох и прочищает горло. Этот звук причиняет боль, будто он пытается скрыть от меня борьбу с самим собой, которую он, без всяких сомнений, ведёт сейчас. Ему бы следовало уже свыкнуться с тем, что от меня ничего не скроешь. — Я это… слушаю аудиокнигу, — говорит он. Я знаю, что он пытается сдержать слёзы, но я не совсем понимаю почему. Жаль, что он не может просто взять и рассказать мне всё. Значит, аудиокнига. Это хороший знак — он в кои-то веки нашёл место, где может послушать её. Я не был идиотом и знал, что после съёмок для него всё осложнилось. Я знал, что ему понадобится время для того, чтобы вернуться к истории, когда будет слушать аудиокнигу моим голосом. Но я хотел узнать его мнение сразу после того, как записал её. Было странно сидеть в студии часами и влезать в сознание Элио. Это оказалось сложнее, чем я думал: я не ожидал, что книга вытянет из меня все силы. Помню, как звонил ему в конце первого дня записи, усиленно стараясь, чтобы он не услышал, как сильно я истощён, и, скорее всего, не смог справиться с этой задачей. Тебе просто нужно помнить, что он хочет тебя — то есть Оливера — так сильно, что желание причиняет ему боль. Он слишком остро всё чувствует. Каждую мелочь в действиях Оливера. Я тоже слишком остро переживал каждую деталь. Я не знал, как мне это сделать, неужели он не понимал? Именно поэтому мне так хорошо удалось сыграть Оливера. Он отступает, когда ему страшно, он старается быть сильным и быть хорошим. Элио был совершенно другим. Лука сказал мне, что я не чувствовал этого, что мне нужно вернуться в то лето и прочувствовать всё, чтобы передать настроение книги. Он приехал на второй день, и это помогло, хотя и выбило из колеи. Он посмотрел на меня и стал рассказывать мне истории во время перерывов, те самые, которые я не хотел вспоминать, но они были нужны мне, чтобы вложить эмоции в книгу. Помнишь, когда мы снимали сцену первого завтрака, и Тимми не разговаривал с тобой, пока мы не начали? Ты ещё взбесился тогда, помнишь? Мы все ждали, пока ты обсудишь с ним, что было не так, прежде чем мы смогли получить желаемый кадр. Ты так беспокоился, что сделал что-то не то, думал, будто задел его чувства накануне вечером или ещё что, а всё было до банальности просто — он не выпил кофе. Помнишь это чувство? Именно так себя чувствовал Элио. Используй его. Я помню ещё один случай, когда ты пришёл ко мне и сказал, что не можешь перестать думать. Это была сцена поцелуя, да? Самая первая, думаю. Она продолжала вспыхивать в твоём сознании, и ты никак не мог выбросить её из головы. Попробуй почувствовать это смятение, вспомни, каково это было, когда он целовал тебя, а шестерёнки в твоём мозгу работали, не переставая. И используй это чувство. Если нужно, проиграй его снова. Может, тебе стоит позвонить ему, м? Послушай его голос и подумай о том, как он произносил эти вещи, эмоции, которые он в них вкладывал. Вы так часто репетировали, что ты сможешь вернуться в те моменты с ним. Поверь, это поможет. Пока у нас перерыв, просто позвони ему. Я выйду. Отмахиваюсь от воспоминаний и снова возвращаюсь к Тимми. — Как раз вовремя, — говорю я, заставляя себя засмеяться. Уверен, он меня насквозь видит. — И как тебе? — вздрагиваю. Блять, я совершенно не хочу звучать так, словно гонюсь за его одобрением. Его молчание убивает больше, чем любые сказанные слова, и я боюсь худшего. Я ёрзаю, собираю пушинки с одеяла, рисую круги на диванной подушке, болтаю ногой. Он, возможно, думает, что я всё испортил, или, может, он расстроен, что не получил шанса самому записать её. Меня это сильно беспокоило, я даже спросил об этом, когда позвонил ему. Он сказал мне, что всё нормально, но я знал, что в его словах было сомнение. Он сказал мне, что в любом случае озвучивать бы не стал, ведь даже если бы его спросили, он бы отказал, так что предложение всё равно досталось бы мне. — Это, эм… Это странно, — я вздыхаю от услышанного. Отвечаю ему, что записывать было странно, надеясь, что он продолжит говорить. Но он не делает этого. — Да, — всё, что он в итоге произносит. Между нами повисает молчание, и оно давит на чувства так же сильно, как и звук его прерывистого дыхания в ожидании, когда я заговорю. Знаю, он скрывает что-то, какой-то страх или боль, я не уверен, но знаю, что именно это причина его молчания. В Креме всё было иначе, тогда мы ничего не скрывали друг от друга. Такого я прежде не испытывал ни с кем, даже с Лиз, если честно. Он обладал чертой, которая убеждала меня, что это нормально чувствовать вещи, которые не понимаешь. Мне не нужно было каждую секунду быть «Мужчиной», я мог просто быть собой, и ничего страшного в том, что я мог быть не таким, как обычно. Не было ничего предосудительного в том, что моя рука обнимает его, что я рассказываю о том, какую моральную травму нанесли мои собственные родители, говорить о том, как большую часть времени я чувствовал себя не таким, как все. И он принимал меня. Я знал, что Лиз бы тоже приняла меня, и я мог рассказать ей всё, что угодно — она любила меня больше, чем я того заслуживал, но что-то не давало мне раскрыться. Перед ней и детьми я должен был быть сильнее. Между мной и Тимми всё было иначе. Легко. Но прямо сейчас всё далеко не так, и я боюсь узнать причину. Стараясь сохранять спокойствие, я говорю себе, что это может быть связано не с нами. Да, именно так. Всё дело в аудиокниге. Потому что я стал Элио, а эта роль принадлежала ему. Уверен, в этом всё дело. И никакого отношения к нашим трудностям в прошлом это не имеет. — Тимми, что на самом деле происходит? Что не так? Если тебе не понравилось, всё в порядке… — Нет! Нет, Арми, боже, всё совсем не так, просто… — Просто… Элио твой, — тихо произношу я. И даже если это правда, я ни в чём его не виню. Неожиданно я вспоминаю эпизод, когда мы намеренно читали реплики друг друга. Мы пьяные сидели на моей кровати и поменялись ролями, чтобы лучше понять героев во время полуночной сцены. Я чувствовал запах вина в его дыхании, когда он пригвоздил меня к кровати и, водя пальцами по моей коже, прошептал мои же реплики мне в губы. Пытаюсь отмахнуться от воспоминания, но не получается, горячее дыхание Тимми уже обжигает кожу. Блять, только не сейчас. Но его образ, словно видение, передо мной: ладонь проводит линию по моей челюсти, и Тимми шепчет: «Назови меня своим именем, и я назову тебя своим». Он зарывается пальцами мне в волосы, прижимается бёдрами, и я теряю способность здраво мыслить. Он смеётся надо мной. Тебе нужно только сказать «Элио», это самая лёгкая реплика, как можно её забыть? А я не мог сказать ему, что это из-за того, что своими действиями он зародил мысли в моей голове, которые я не мог объяснить; что мне тяжело думать, дышать, существовать. — Это тупо, я знаю, — его голос выдёргивает меня из воспоминаний. Нет, это не тупо. Это совсем не тупо. — Просто… слушая, как ты произносишь всё это… это как, я не знаю… — мне хочется сказать ему: «Я знаю». Знаю, почему. Чёрт возьми, я точно знаю, что он чувствует, и жалею, что чувствую то же самое. — Боже, нет. Знаешь, что? Это, блять, странно. Будто я вернулся в Крему, и мы читаем реплики в твоей комнате, а я не знаю, как справиться с этим, потому что это блядское воспоминание слишком яркое, и ты произносишь имя Оливера так, что у меня, блять, башка взрывается, а ещё эта идиотская фраза постоянно звучит, и ты превращаешься в Элио, а я в Оливера, а потом ты снова Оливер, а я Элио, и мы любим друг друга, и я… я не понимаю, что происходит в моей голове, но я не могу продолжать слушать этот чёртов голос, который говорит всё это. Мне был нужен настоящий ты, не Оливер, ты, не… Элио… а ты, — пытаюсь сохранить спокойствие от его признания. Я не ожидал, что он будет настолько прямолинейным. — Пожалуйста, ради всего святого, скажи хоть что-нибудь. Или повесь трубку. Просто… — Как ты думаешь, почему я так часто тебе звонил, пока записывал? — спрашиваю я, понимая, что он и понятия не имеет. Как он мог не знать, что я чувствовал абсолютно то же самое, пока записывал? Я думал, он знал обо всём, думал, что именно поэтому он помогал мне. Я мог поклясться, что каждая секунда разговора со мной возвращала нас в ту ночь в моей комнате, прокручивала каждый момент, проведённый с ним. — Я… я не знаю, — мягко отвечает он. Что ещё по моим предположениям он знал? Что ещё мы потеряли, когда пытались выразить свои чувства? Что? Я понимаю, что должен рассказать ему, рассказать, почему именно я звонил, чтобы избавиться от замешательства, чтобы он понял — он не один это чувствует. Что были моменты, когда воспоминания и меня выбивали из колеи. — Я был в твоей голове многие дни. Всё, что я делал — читал эту книгу. Снова и снова. Я не открывал её с тех пор, как мы отсняли фильм, чёрт, да я даже не просматривал её в Италии, по крайней мере, не так, как это делал ты. А потом мне нужно было стать им, Тимми. Я должен был стать Элио, и всё было так, словно каждая секунда того лета происходила вокруг меня. Мне нужно было слышать твой голос так же сильно, как тебе сейчас нужно слышать мой, — я жду, надеясь, что он поймёт сказанное. Ничего больше произнести не получается, потому что если я продолжу, то мы начнём обсуждать вещи, которые я пообещал Лиз не чувствовать. Что-то в дыхании Тимми меняется, и я знаю, что он понимает, о чём я говорю сейчас, потому что шепчет: — Элио. Какая-то часть меня хочет отругать его, сказать, что он не может говорить это, что ему больше нельзя произносить это имя. Оно осталось в прошлом. Та часть нашей дружбы закончена, и мы не можем повернуть время вспять, потому что иначе всё разлетится. Интересно, в какой момент произошло так, что мы от разговоров обо всём на свете пришли к тому, что закрыли друг от друга свои сердца. Думаю, это случилось постепенно, всякий раз, когда я отталкивал его. В глубине души я жалею, что поступил так, что не дал ему поцеловать меня той ночью в Италии. Всё было бы иначе. С другой стороны, нашей связи, наверное, суждено было разорваться. Быть может, мы и не смогли бы обрести ничего больше, чем-то, что было тем летом в Италии. Чуть усмехаюсь — боже, что же творится. Я произношу это, потому что знаю — на «Элио» есть лишь один ответ, и только он один будет правильным: — Оливер. Я хочу сказать, как мне жаль, что все те ночи я отступал. Для него всё было иначе, ведь ни жены, ни детей у него нет, он не знал, какая именно любовь это была. Не понимал — что бы ни случилось, моё сердце навсегда будет принадлежать им. Именно это я и сказал ему в нашу последнюю ночь в Италии, пока он плакал, а я сжимал его в объятьях. Мне ужасно хотелось помочь ему, но я знал, что мне это не под силу. — Я не знаю, как с этим справиться. С воспоминаниями. Они давно не были настолько сильными, что я не могу их контролировать. Закрываю глаза и откидываюсь на спинку дивана, пытаясь сдержать эмоции. И я не знаю. Я тоже не знаю, как с этим справиться. — Приезжай в гости, — вместо этого озвучиваю я. — Будет только хуже. К тому же я скоро тебя увижу. Пресс-конференция, помнишь? Я и думать не хочу о пресс-конференции. Она слишком скоро. Мы уже дали довольно много интервью и посещали множество кинофестивалей, нам всегда удавалось справиться с этим всем, но каждый раз, проводя какое-то время в разлуке, я неизбежно начинал говорить на интервью вещи, которые мне говорить не следовало. Что-то вроде: Я влюбляюсь в Тимми. Что-то, что я, спустя столько времени, не должен был чувствовать. — Тимми, — не уверен, что именно хочу сказать, как и не уверен в том, что чувствую. Как жаль, что всё не может быть по-другому. Жаль, что это причиняет такую боль. Я тяжело вздыхаю и зажмуриваюсь, отчаянно стараясь не думать о том, когда видел его в последний раз. Его волосы отросли, а одет он был в свитер не по размеру, который напоминал мне о дне в Креме, когда его для съёмок одели в один из свитеров Луки. Тогда он обнял меня за шею и рассеянно теребил мои волосы, как делал всегда, шептал, что будет скучать по мне. О как я ненавидел прощаться с ним, всё было так, словно жизнь в Италии преследовала нас повсюду. — Всё наладится. Всегда налаживается. Я просто… слишком бурно отреагировал. Всё будет хорошо, всё хорошо, правда, — для такого потрясающего актёра, как он, это была самая ужасная ложь. И, прежде чем остановить самого себя, я выпаливаю: — Что наладится? Воспоминания? Или мы? Слышу, как он шмыгает носом, и это разбивает мне сердце. Боже, как мне хочется обнять его сейчас, сказать, что всё наладится, даже если это совсем не так. Пока он чувствует всё это, ничего не наладится, и мы оба это знаем. — Какая разница? — бормочет он и снова шмыгает носом. Ненавижу, когда он в таком состоянии, ненавижу, когда ничего не могу сделать, чтобы помочь ему. — Боже, Тимми, прости. Я никогда не хотел, чтобы всё было вот так, — как бы я хотел, чтобы он знал, насколько я честен в своих словах. Я никогда не желал причинять ему боль и разбивать его сердце. — Знаю, знаю. Всё в порядке, правда, — он врёт — ничего не в порядке. Я знаю, что это не так. Справа раздаётся какой-то звук. Поднимаю взгляд и вижу Лиз, одетую в одну из моих футболок. Она обнимает себя руками, всем видом показывая своё беспокойство. — Арми? Дорогой, что случилось? — Ничего, — отвечаю слишком быстро. Она качает головой и, подойдя ближе, кладёт ладонь на мою щёку. Я быстро моргаю и закусываю губу. Ненавижу чувство, когда мир вращается с бешеной скоростью, а у меня нет ничего, за что я мог бы ухватиться. — Просто Тимми, — тихо говорю я. Она резко убирает руку и отходит назад, кивая. Я знаю, что ей больно. Все мои эмоции написаны сейчас на моём лице, и она понимает, что они из-за Тимми. Она любит его, я знаю, что это так, но даже Лиз — самый добрый человек в моей жизни, не может спокойно принимать то, какие чувства он во мне пробудил. Ещё одно напоминание о том, что всё уже не будет как прежде. — Прости, — шепчу я обоим — Тимми и Лиз — по совершенно разным причинам. Она больше ничего не говорит и уходит. — Не слушай оставшуюся часть книги. Она поимеет тебя, ты понимаешь? Сейчас тебе не это нужно, — говорю уже ему и знаю, что это не тот ответ, которого он ждёт. Слушать её или нет — это ничего не изменит. Он, скорее всего, и уснуть сегодня не сможет из-за этого, но я понятия не имею, что ещё сказать. — Да, ты прав. Я знаю. Я должен просто… попытаться уснуть, — он деланно соглашается со мной, и мы оба это знаем. Как мы дошли до такого? — снова проносится в моей голове. — Эй, Тимми? — зову я, а он мычит в ответ, будто зная, что я сейчас скажу. Может, так и есть. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, да? — аккуратно спрашиваю я, прекрасно понимая, что эти слова лишь сильнее разбередят его раны. Но я не могу не сказать их. Я не могу позволить ему думать, что не люблю его. Я всегда буду его любить, несмотря ни на что, и прямо сейчас, когда я не способен открыться ему о том, в чём сам себе боюсь признаться, всё, что я могу — дать ему понять, что он не один. Воспоминание, когда я сказал ему о любви в первый раз, вспыхивает в сознании: это был выходной, как раз перед любовной сценой, Лука тогда подумал, что провести день вдали от съёмочной площадки помогло бы нам. Идите наслаждайтесь молодостью, проведите время вместе. А потом мы отснимем сцену, и всё будет хорошо. Шёл дождь, поэтому мы весь день провели в квартире. Тимми занимался гитарой, а я читал. К тому моменту сцену с гитарой мы уже отсняли, но ему настолько нравилось играть, что он продолжил занятия и даже уговорил Николаса дать ему ещё пару уроков. Мы разместились на его кровати, и он иногда бросал на меня улыбчивые взгляды. Долгие часы мы сидели вот так, в компании друг друга. После обеда он научил меня паре аккордов. Получалось ужасно, а если уж совсем честно, то я чуть струну не порвал, и в конце концов мы смеялись, как сумасшедшие, когда он убрал гитару и сказал, что буду лишён привилегии до тех пор, пока не начну «уважать инструмент». Я упал на бок и сквозь улыбку произнёс: «Боже, как я тебя люблю». Он мгновенно перестал смеяться и уставился на меня. «Я тоже тебя люблю», — сказал он. — «Я так сильно тебя люблю, что ты и не представляешь даже». И весь оставшийся день мы проболтали обо всём на свете, иногда рассказывая истории, о которых молчали раньше. Обсуждали свой первый секс, как нервничали о предстоящих съёмках. Репетировали. Репетировали так много, что мне казалось этому не будет конца. И сколько сожаления было, когда нам пришлось остановиться. Тимми вздыхает на другом конце линии и отвечает: — Я знаю. Моё сердце прошибает дикой болью, и я начинаю просить у него прощения. Только он не слышит меня — звонок прерывается. Обречённо опускаю руку и кладу телефон на колено. Он никогда не кладёт трубку первым. Руки трясутся от того, что в этот раз он может не вернуться ко мне, что в этот раз воспоминания настолько сильные, что ему не удастся выбраться из того лета. Я быстро печатаю сообщение и жду его ответа. Жду полчаса. А потом сдаюсь и возвращаюсь в спальню. Моё тело проваливается в матрасе, и я накидываю одеяло на себя, поворачиваясь спиной к Лиз. Пустота внутри растекается по венам, и я думаю, что, может, это хорошо, что я потерял его. Лиз сказала мне сегодня, прежде чем мы сели смотреть фильм: «Милый, мне кажется, тебе нужно серьёзно с ним поговорить о том, что происходит. Он влюблён в тебя, и мы оба знаем это, люди тоже не слепые. Мне нравится этот мальчик, он чудесный, поэтому мне нужно, чтобы ты сказал ему всё. Я не могу перестать представлять то, как он признаётся тебе в своих чувствах, и, дорогой, я не уверена, что ты сможешь с этим справиться. Нужно закончить это, что бы между вами ни было». Я пытался сказать ей, что ничего не происходит, но она окинула меня таким грустным взглядом, что у меня сжалось сердце. «Знаю, знаю, что ничего нет. Но для него — есть. Для него — что-то между вами есть». Как же меня бесило, что она права. Я ненавидел самого себя за то, что не хотел заводить этот разговор, за то, что боялся последствий и того, что произойдёт, когда я потеряю его. Она тоже это понимала. Я был уверен, она знала, что я боялся говорить с ним. Иногда мне было интересно, как много она видела. Если бы она только знала, что для меня тоже ничего не кончено, что он до сих пор снится мне, что временами, когда она целует мою шею, мне приходится останавливать её, чтобы не дать вспыхивающим в сознании воспоминаниям довести меня до паники. Интересно, осознавала ли она, что, при всех своих попытках, я так и не смог выбраться из шкуры Оливера, что он стал частью меня, и это значило, что и Тимми тоже. Я не мог выбросить его из своей жизни, и это пугало. Конечно, она всё знала. Именно поэтому и сказала мне поговорить с ним, она устала видеть боль в моих глазах. Лиз знала, что я люблю её и верен своей семье. Она была уверена, что я никогда не сделаю ничего, что могло бы разрушить её. Она доверяла мне. Никогда не думал, что смогу любить двух людей одновременно. Я был уверен, что как только находишь своего человека, того самого, с которым захочется провести всю оставшуюся жизнь, это и будет любовь. Конечно, я находил других людей привлекательными, но я бы никогда не смог отдать своё сердце ещё кому-то. Когда я впервые взял Харпер на руки, я был уверен, что больше никого в своей жизни не буду любить так же, как я люблю Лиз. Я чувствовал, что предал её. Каждый грёбаный день я предавал её. Любовь к нему была самой худшей вещью из всех мною сделанных. Когда она приехала ко мне в Италию, она сказала, что между нами что-то есть. «Всё нормально, дорогой. Я знаю, что тебе это нужно, чтобы раскрыться в роли, но, прошу тебя, не забывай, что это всего лишь роль». Когда я вернулся домой, ей хватило одного короткого взгляда, чтобы всё понять. В первую ночь она обнимала меня и говорила, что этим чувствам нужно дать время, что она рядом и не осуждает меня. С каждым днём ноша моего секрета становилась тяжелее. Я пытался избавиться от этой любви, я правда пытался. Временами мне даже удавалось убедить себя, что у меня получилось, а потом память предавала меня, и всё возвращалось на круги своя. Я ездил к нему, он ездил ко мне, или Лука спрашивал о нас, или о нём спрашивали на интервью — буквально всё толкало меня в эту бездну, и я чувствовал себя обманщиком. Всё постепенно налаживалось. Иногда мне удавалось бороться с воспоминаниями. Один взгляд на Харпер или Форда — и я видел, за что сражался. Но пресс-конференции всё только ухудшали. Больше всего на свете я боялся, что меня будет нести всякий раз, когда мы даём интервью. Я уже давно перестал смотреть фильм во время наших кинофестивалей, потому что невыносимо сидеть рядом с ним и наблюдать за тем, как мы влюбляемся друг в друга. Несколько часов спустя мне приходит ответ: Как бы я хотел, чтобы всё было иначе. Окутанный полотном ночи, я перечитываю сообщение снова и снова, и слёзы текут по моим щекам. У него уже утро, так что вряд ли он спал вообще. Уверен, что нет. Лиз лежит на другой стороне кровати. Я пишу в ответ: Я тоже. Когда-нибудь всё будет иначе. Когда-нибудь мысли о том, что он совершенно один в своей квартире, не будут причинять такую боль. Я не буду жалеть о том, что у меня не было выбора. Не буду любить его. Когда-нибудь это всё превратится в сон. Мы будем шутить об Италии, словно там были совсем другие люди. Будем вспоминать, как ездили на велосипедах, и нас не будут преследовать воспоминания о том, как мы изучали сердца и тела друг друга. Будем сидеть напротив, и у меня не возникнет желания коснуться его руки. Когда-нибудь всё это станет просто воспоминанием, а мы будем абсолютно счастливы тем, кто мы есть. Но пока этот момент не наступил, мы сидим в тишине, в тысячах миль друг от друга, преследуемые общими воспоминаниями. Я тяжело вздыхаю и обращаю взгляд в потолок. У нас всегда будет Италия. И как жаль, что этого было недостаточно.