У моей Евы расцвели камелии

      Наступило утро следующего дня. Ева уже час как была на ногах и успела сделать несколько вещей: сменить повязку солдату, полить камелии на могиле Ханса и прибраться в комнате. Пока солдат спал, она решила сходить на базар и купить свежих овощей для похлебки. С деньгами во Фьорде было трудно, поэтому почти все пользовались меновой торговлей. Прихватив с собой несколько пучков сушеного лопуха и крапивную мазь, девушка пошла на базар.       Там она удачно выменяла их на пару килограммов картофеля, моркови и лука, также прихватив виноградных листьев для больного. Когда она вернулась назад и разложила покупки, юноша спал сном праведника. Ева его осмотрела, но не обнаружила никаких поводов для беспокойства.       Она выстирала его форму и повесила сушиться возле камина. Также она порылась наверху в доме сбежавших богачей. И, о чудо, она нашла несколько стареньких рубашек, примерно подходящих по размеру солдату. Ева тоже постирала их, так как они были в пыли, после чего занялась похлебкой. Она добавила туда базилика и шафрана, и приятный запах наполнил помещение.       Видимо, это разбудило больного. Он хрипло закашлял и резко сел на кровати. Ева подскочила к нему с чашкой воды в руках, но он выбил чашку из ее рук и заметался по постели. — Ты что? Ложись скорее, тебе вредно двигаться. — Она попыталась уложить юношу обратно на кровать, но тот отбросил ее руки. — Кто ты? Где я нахожусь, где мой отряд? Что случилось с Кастором и Моррисом? — Меня зовут Ева, ты был ранен, а я находилась рядом и спасла те… — Что с теми двумя, которые лежали рядом со мной? Ты спасла их? Они здесь? — перебил он ее и заозирался по сторонам. — Прости, но я принесла сюда только тебя, тем двоим было не помочь… — Ева старалась говорить спокойно, чтобы больной не начал нервничать. Парень побледнел и как будто постарел, между бровями легла вертикальная складка. — Где… где их тела? — спросил он дрожащим голосом. — Я не знаю, когда я утром шла по улице, их уже не было…       Повисло тяжелое молчание, Ева встала и проверила похлебку, она была уже готова. Девушка осторожно налила суп в миску и подошла к больному, поставив посуду на прикроватную тумбу. Она взглянула на парня, его лицо было искажено гримасой боли. Ева испугалась, откинула одеяло и вскрикнула: его рана открылась. — Что ты наделал, я же сказала тебе не двигаться! — Ева схватила ножницы со стола и разрезала бинты, кровь сочилась из раны не сильной, но непрерывной струёй. Ева заткнула рану старым бинтом и приказала юноше держать бинт, чтобы не случилась кровопотеря, а сама побежала за заживляющими мазями, порошками и свежими бинтами.       Когда она вновь подошла к солдату, бинт у его раны был насквозь мокрым от крови. Ева начала аккуратно промывать рану. Парень шипел от боли, но старался держаться. Вдруг она почувствовала прикосновение к своим волосам: он заправил мешающую прядь ей за ухо. Ева смутилась, но ничего не сказала и продолжила обрабатывать рану. Она боялась самого страшного — что ей придется зашивать рану наживую, а этого она хотела избежать любыми способами, поэтому щедро посыпала виноградно-ромашковый порошок на края раны и туго забинтовала.       Она облегченно откинулась на спинку стула и размяла уставшие руки. Парень тяжело дышал, лежа на подушках. Девушка отмыла руки от крови, взяла уже остывший суп и поднесла ложку ко рту юноши, но тот отвернулся. — Почему ты не хочешь кушать? — Они были даже младше меня… Недавно из училища перевелись… И их убили эти проклятые шавки Люмьера! — Послушай, — осторожно начала девушка, — это война, за пятнадцать лет уже столько людей погибло, и это неизбежно… — Как ты можешь так говорить! Они же были совсем юные! Неужели ты не понимаешь! У тебя нет сердца?!       Еву пробила дрожь. Она вспомнила малыша-Ханса, его яркие голубые глаза, ищущие родного человека. И она разозлилась на этого неблагодарного солдата, который жив благодаря ее заслугам, лежит на ее постели и обвиняет ее в бессердечии. — Послушай, мог бы говорить повежливее со своей спасительницей, и я все прекрасно понимаю, я похоронила своего брата полгода назад прямо на заднем дворе и каждый день прихожу к нему на могилу, он умер на моих руках! Я вылечила как минимум два десятка солдат, а ты лежишь в моей постели и обвиняешь меня в бессердечии! — Ева от возмущения топнула ногой, отчего разлила суп на пол. Она положила миску на стол, взяла тряпку и стерла пятна с пола, после чего налила свежую порцию супа, села возле больного и поднесла ложку с дымящейся похлебкой к его рту. Парень немного подумал и начал есть. Аппетит тут же проснулся, так что он с жадностью все съел и смущенно поблагодарил.       Ева с чувством выполненного долга помыла посуду и села рядом с больным, проверяя температуру. — Тебя зовут Ева? — Да, ты прав. Но я до сих пор не знаю твоего имени, как тебя зовут? — Ян. — Ян? Ян… — девушка несколько раз произнесла его имя, как будто смакуя, — красивое и редкое имя, на моей памяти был только один человек с таким именем. — А как зовут твоего брата? — неуверенно спросил Ян. — Его звали Ханс, и он очень любил камелии… — Ханс? Но это не наше имя. Вы не рагнассцы? — Ян удивленно сложил брови домиком. — Я родилась и выросла в Морене, а Ханс сабэрец. — Что? Но он же твой брат! — Да, он мой брат с тех пор, как он плакал, держа мою руку перед своей смертью, и звал свою сестру, умоляя простить его. — Что! Ты лечила врага? — на лице юноши возникла гримаса ужаса пополам с гневом. — Я не солдат, для меня нет врагов и союзников. Для целителя все жизни равны. — Я не могу этого понять. Он убивал твоих соотечественников, а ты его лечила и похоронила, как человека. — А скольких сабэровцев убил ты? Скольких сыновей, мужей и братьев ты лишил жизни? — сказала Ева, чеканя каждое слово. — Не тебе судить уже мертвого мальчика. О мертвых говорят хорошо или не говорят вообще. Так что лежи и поправляйся. Надеюсь, тебе не будет противно принимать помощь из рук «изменницы». — Ева встала с края кровати и села за стол, нарезая корни женьшеня. Она злилась на Яна, злилась на себя. Чтобы успокоиться, она принялась штопать одежду.       Ян молча лежал на кровати и иногда переворачивался с боку на бок. Ближе к вечеру он решил подать голос: — Ева, а рана должна болеть?       Ева, не отвлекаясь от рубашек, ответила: — Должен присутствовать небольшой дискомфорт, но в целом боли не должно быть. — Очень сильно жжется! Может быть, что-то не так?       Обеспокоенная Ева сняла повязку, и ее сердце в пятки ушло: рана начала гноиться. Но как? Ева же хорошо обработала рану, как туда попала инфекция? Что же делать? Может быть, напоить его отваром черники? Но ждать настоя слишком долго. Ева метнулась к шкафчику с травами, к счастью, там остались корешки болотного аира. Она быстро столкла их в порошок и начала аккуратно посыпать гноящуюся рану. Ян взвыл от боли и вцепился в простынь. — Какой у тебя болевой порог? — нервно спросила Ева. — Что? Зачем тебе это? — испуганно спросил Ян. — Мне придется зашивать рану, иначе она не заживет. — Еве показалось, что она услышала, как сердце Яна бухнулось вниз и заколотилось, как бешеное. — А без этого никак нельзя?.. — Ты что ж, маленький, что ли? У тебя рана гноиться начала, а ты спрашиваешь, нельзя ли без швов. Это не больно, не волнуйся. — Побледневший Ян коротко кивнул, а Ева начала подготавливать все к предстоящему наложению швов.