Отпуск в Шиганшине

Подул ветер и погнал сухие стебли и листья по земле. Микаса прикрыла лицо предплечьем, спрятала глаза от пыли, но осталась стоять у надгробий, не уходила. Жан не торопил. Давно не бывала здесь, ей есть о чём помолчать, а скорее мысленно поговорить с ними. Вряд ли она верит, что они слышат её, но поговорить надо. Пускай. А вот Эриху кладбище быстро надоело. Он повертелся между гранитных прямоугольников, поискал на каждом знакомые буквы, утомился, потянулся сорвать цветок, но, видимо, вспомнил про запрет поднимать здесь что-либо, стряхнул налетевший на волосы мусор и вернулся к ограде, где около лошадей стоял Жан. Попросил пить. Жан дал ему воды из фляги, подумал, не дать ли яблоко, но решил, что потом, не стоит принимать пищу в таком месте. — Устал? Эрих коротко пожал плечами, дескать: это очевидно. Он уже знал это слово — «очевидно», и, в принципе, мог так и ответить, но решил не напрягаться. Жан не удержался потрепать взлохмаченную ветром макушку, чёрную как смоль. Пять лет человеку, а уже видно характер и общий потенциал. Видно, что весь в отца. — Посидишь на лошади? Эрих задумался и ответил: — Нет. Мама стоит, я не должен сидеть. А вот тут уже явно проклёвываются ростки воспитания, с гордостью отметил Жан, и дал мальчишке привалиться к себе. Дорога получилась долгая, надо было искать объезд, потому что именно в этот день городским властям стукнуло реставрировать брусчатку, и прямой путь перекрыли. Пришлось петлять улочками. В итоге выехали за городом, далековато от кладбища, и вынуждены были возвращаться кругом. Жан сначала посадил Эриха к себе в седло, но тот скоро запросился к маме, и Микаса его забрала. Верховая езда утомляет, что и говорить. Жан впервые сел на лошадь в четырнадцать: о, он отлично помнил тот день, а ещё лучше — следующий, когда болело, начиная от колен и заканчивая шеей. Думал, вылетит из кадетки из-за такой ерунды, но ничего, справился. А пятилетнему ребёнку провести пару часов в седле — правда, не шутки, а ведь им ещё возвращаться назад в Шиганшину. — Мама сказала, здесь много роз, — подал голос Эрих, разглядывая прямую, как доска, спину Микасы, — и правда, роз очень-очень много. Красивые розы, правда, Жан? Жан, не сдержав усмешку, согласился. С буквой «эр» они пока что вели борьбу, и уже чаще они побеждали её, чем она их, но пока случались и промахи. Особенно Жана забавляло, как мальчик, преисполненный достоинства и хороших манер, представлялся полным именем: Эрих Аккерман. «Элих Аккелман» пока получалось. Жан улыбался, Эрих хмурился: — Что ты смеёшься, Жан Килштайн? — Ничего, — отвечал Жан, — ничего. Крутая у тебя фамилия. Жан был уверен, что его зовут Эрих Арлерт, но Микаса решила так, и кто он такой, чтобы оспаривать её решения. Были смутные догадки, почему всё именно так, но Жан держал их при себе. Да, наверное, лучше всё-таки Аккерман, чем Арлерт-Йегер, потому что выбрать что-то одно Микаса бы всё равно не смогла. Не могла при их жизни, и даже сейчас положила обоим букеты не по очереди, а одновременно правой и левой рукой. Надгробия стояли бок о бок, это ей легко удалось. Ветер налетел снова, встрепал Микасе волосы и задрал воротник, она придержала его рукой. Не возвращалась. Жан тоже подходил, постоял пару минут и оставил её с ними наедине. Кто он такой? Боевой товарищ? Хороший друг? А Микаса — семья. И Эрих — семья, но он ещё не в том возрасте, чтобы это понимать, несмотря на всю наследственную смышлёность. Понимания слова «отец», во всяком случае глубокого, осмысленного, у него пока не было. Была мама, как водится, лучшая на свете, и был Жан, а остального он не знал и не помнил. Не мог помнить. И, может быть, оно к лучшему. Для Жана. Жан ненавидел себя за эти мысли, а не думать не мог, само забиралось в голову, он чувствовал себя от этого скверно, особенно здесь, у их могил, и пытался хотя бы извиниться. Конечно, мысленно. Но это ведь чистая правда! Был бы жив хотя бы один из них, Жана здесь и близко бы не было. Эрих начал как-то подозрительно сползать, и Жан, лишний раз не спрашивая, взял его на руки. Может, не стоило тащить ребенка так далеко и в такое место, но, во-первых, Микаса так захотела, а во-вторых, не с кем было оставить. Вот в Тросте на прошлой неделе оставляли запросто. Не чужому же человеку — единственной бабушке. И что, что не родная, какое это имеет значение? Жан смотрел на мать и не мог удержать улыбки. Хотела внуков — вот тебе внук, замечательный, правда? Микаса тоже смотрела. Потом вышла на балкончик, такой же, как во времена детства Жана, маленький, тенистый, весь в цветочных горшках, и стояла, загибая пальцы и еле слышно пришептывая. — Что ты считаешь? — поинтересовался Жан. — Уедем через четыре дня, как собирались, думаю, со всеми успеем встретиться. — Нет, — покачала головой Микаса, — не это. У него должно было быть три дедушки и три бабушки, а в итоге — только твоя мама. Спасибо, Жан. Он застыл, как всегда застывал, когда она вдруг говорила эти свои «спасибо», потом шагнул к ней и обнял. Хотел сказать: «что ты, не говори такого», но почему-то не смог, просто поцеловал её в волосы. Эрих спокойно оставался с единственной бабушкой, к их обоюдному удовольствию, и Жан с Микасой провели четыре дня почти что наедине. Да, встретились с товарищами, приняли два приглашения на ужин, но и много гуляли вдвоём, оценили новую набережную, Жан рассказал, как бегал мальчишкой к воде ловить ящериц. — Главное, не за хвост — отбросит и убежит. — Я знаю, мы тоже ловили. В основном, я. Эрену не хватало терпения, а Армину ловкости. Она говорила о них спокойно. Жан долго вздрагивал, когда она с мягкой улыбкой звала их по именам, не верил, что всё так просто. Как может быть — просто? А потом понял. Она смирилась за столько лет. Она знала, сколько именно им отведено, пусть не до дня и месяца, но до года, и понимала, к какому возрасту останется совсем одна. Все они рисковали друг другом, но точное знание было только у Микасы. Именно поэтому успел появиться Эрих. Микаса наклонилась, коснулась каждого надгробия губами. Эрих на руках сонно всхлипнул, Жан коротко вздохнул. В Шиганшину вернулись уже на закате. Хозяйка гостиницы, женщина в годах, но очень энергичная и даже несколько суетливая, спросила, когда они будут ужинать, и сообщила, что вода для купания нагрета, можно открывать кран. Жан поблагодарил и ответил, что они спустятся через час. Номер на третьем этаже с широкой кроватью, софой и отдельной ванной был определенно лучшим, чем могла похвастаться эта гостиница. Они специально остановились подальше от центра, ближе к местам детства Микасы. Ближе к дому Йегеров, без особых эмоций понимал Жан. В номере Микаса первым делом раздела Эриха, потом стала раздеваться сама. Жан пристроил куртку на вешалку, стянул сапоги, носки, с наслаждением пошевелил освобождёнными пальцами. Всё-таки душновато. Начало лета, ещё не жара, но уже очень тепло. Пора бы перейти на более лёгкую обувь, но куда денешь старые привычки? Микаса тоже — в сапогах. Жан хмыкнул, Микаса поймала эту ухмылку и улыбнулась в ответ. Они обменялись взглядами. Эрих, каким-то чудом проспавший в седле всю дорогу, теперь оживился и заявил, что голоден. Так и сказал: — Я голоден. Жан вручил ему яблоко, Микаса поглядела строго: не надо портить аппетит перед ужином, но яблоко не забрала. — Сейчас выкупаемся, — изложила она план действий Эриху, — а потом поедим. — На террасе? Примыкающая к столовой терраса, как и окна их номера, выходила на реку. Вечерами можно было наблюдать, как плывет на фоне выложенных белым камнем берегов канала громадина пассажирского парохода. Ночью проходили и торговые, Жан сам видел вчера, когда засиделся допоздна, почему-то никак не удавалось уснуть, хотя они провели в дороге весь день, пускай и не верхом, но какая разница. — На террасе, — подтвердила Микаса. — Доел своё яблоко? Живо в ванную. Эрих насупился. — Ну что такое? — Я буду купаться с Жаном. — Неужели? Позволь узнать почему? Эрих приосанился, отвел огрызок от себя подальше, чтобы не портил впечатления и глубины аргумента: — Потому что мы оба мужчины. — Микаса, — как мог твёрдо вмешался Жан, — он прав. Но мы пропустим тебя, потому что девушкам нужно уступать. — Что-то я не замечала за тобой особых уступок девушкам, — съехидничала Микаса. Глаза её улыбались, у Жана зашлось сердце. Он наставил на неё палец и убедительно попросил: — Не сравнивай. Мы не в казарме. Мы… в гостиничном номере с водопроводом, приехали навестить места, где ты выросла, где покоятся дорогие тебе люди. Мы путешествуем как семья, и выглядим со стороны как семья, и хозяйка даже не спросила твоей фамилии, потому что решила, что она у тебя такая же. Жан тогда просто застыл, но Микаса ничего не сказала, не поправила, не уточнила. В самом деле, сказал себе потом Жан, Микаса моя жена, что здесь ещё нужно уточнять? Микаса мылась недолго, и скоро они поменялись местами. — Не плещитесь, как утки, — наказала она, вытирая волосы. Она так и не отпускала их ниже плеч, а чаще стригла совсем коротко, говорила, удобно, быстрее сохнут. — Помните про ужин. Я, например, чертовски голодная. Жан пообещал, что помоются по-солдатски, будто горячей воды одна бочка на всех, и надо успеть урвать себе хоть черпак, чтобы не полоскать яйца в холодной. Микаса бросила в него полотенцем и сказала не маяться дурью. Жан полотенце поймал, сложил на руках и дурашливо поклонился. — Тяжело было яйца холодной водой мыть? — серьёзно спросил Эрих, когда Жан его полностью намылил. Горячей воды хватало, на ребенке он её экономить не собирался. Центральный водопровод давно перестал быть чудом для горожан. Горячую воду, правда, догревали в специальных котлах, внизу, в подвальном помещении, и это ложилось на плечи каждого отдельного домовладельца, но холодная текла постоянно. Нормальный водопровод не везде внедрили даже за Синой, но здесь, на территории Марии, городам в кои-то веки повезло: их восстанавливали уже по последнему слову градостроительства. Раньше-то, по словам Микасы, воду в кухню качали вручную. — Тётя Карла, — рассказывала она с тихой улыбкой, — говорила, что стала такой сильной именно благодаря качке воды. И вообще, что женщины такие сильные благодаря домашнему труду. Меня допускала редко, говорила, ещё хватит на мою долю. Жану не нравилась Шиганшина, но он признавал, что если отсеять эмоции и приглушить память — а как, её не отбросишь, как ящерица хвост, — то Шиганшина предстает приятным и, главное, современным и комфортным для жизни городом. И очень надеялся, что Микаса никогда не захочет переехать сюда. Жан вынужден будет отказать. Когда они спустились вниз, солнце уже село. Над каналом светлела розоватая полоса неба. Все столики, кроме одного, у перил, были заняты. — Я оставила специально для вас, — сообщила хозяйка, сложив руки на нарядном переднике. — Ну что, проголодался, малыш? — обратилась она к Эриху с тем выражением на лице и с теми интонациями, какие обычно используют взрослые в разговоре с детьми. Жан помнил, как это бесило его в детстве, и отвечал он, надо сказать, так же, как Эрих, со всем достоинством: — Да, я очень голоден, спасибо. Хозяйка распрямилась, с какой-то неожиданной гордостью поглядела на Микасу и Жана и сообщила, что у них очень воспитанный и смышлёный мальчик. Как будто они сами не знали. На ужин подали запечённую с травами и овощами говядину. Только вдохнув запах горячей еды, Жан узнал, что он, оказывается, тоже зверски проголодался. Говядина таяла во рту, хлеб, который пекли здесь же, в гостиничной кухне, отлично впитывал мясной соус, Жан не заметил, как сам умял половину корзинки, пока Микаса успела съесть всего два куска. Эрих же, поджав губы, ковырялся вилкой в мясе и печёных томатах. — Ешь, — сказал ему Жан. — Очень вкусно. Не нравится? Эрих потупился и признался: — Я хотел омлет. Ах, вот оно что! На прошлой неделе, в Тросте, Эрих впервые отведал фирменный омлет миссис Кирштайн. На третий день питания омлетами, Микаса решительно выступила за разнообразие меню, опасаясь, как бы у ребёнка не случилось аллергии на такое количество яиц. Эрих возмущался, и Жан пообещал, что когда они вернутся домой, он сам будет готовить омлет, так что опасаться, что больше нигде, кроме как здесь, у бабушки, Эрих омлета не попробует, не нужно. Да, Жан знает рецепт, да, он уже готовил и вышло неплохо. Правда, Микаса? Микаса живо подтвердила, как подтвердила бы любую ложь, которая работала бы во благо сына. — Я правда готовил, — сказал ей чуть позже Жан. — Ты не помнишь? — Я помню, — ответила Микаса. — Но я тогда не попробовала. — Не может этого быть! Все пробовали! А тебя я вообще отогнать не мог. — Нет, Жан. Ты путаешь меня с Сашей. Он потом полночи не спал. Думал, что происходит с памятью. Да, отбросить её нельзя, но, может быть, она сама изменяется со временем? Подтасовывает факты: подкрашивает приятные воспоминания, затирает неприятные. Может быть, это работает с нормальными людьми? С теми, у кого по-настоящему неприятных воспоминаний десяток за всю долгую жизнь, а не каждый день с отрочества до тридцати с небольшим. И сколько понадобится хороших, приятных, полных спокойствия и уверенности в будущем дней, чтобы хоть немного выровнять эти весы? Сколько? Есть ли у Жана столько в запасе? Микаса, по-видимому, считает, что есть, иначе не согласилась бы быть с ним. Это точно. Ей хватило двоих, у которых времени было, как песка в песочных часах: смотришь, и видно, сколько осталось, и как истончается песчаная струйка. Ей хватило, третий раз она не пошла бы на это. Она ж не дура! Эрих поднял глаза, выдохнул и наколол на вилку кусочек говядины. — Я понял, омлет — это утренняя еда. — Он сунул вилку в рот, снял зубами наколотое, прожевал и сообщил: — Вкусно. — Ещё как! — выдохнув, подхватил Жан. — Саша бы оценила! Он сказал это вслух? Серьёзно? Очень интересно, зачем? И как теперь поднимать глаза? — Это точно, — Микаса отрезала ещё кусочек от большого куска на своей тарелке, вдохнула мясной аромат, прежде чем отправить в рот. — Если кто и понимал в мясе, так это Саша. Жан сказал себе не быть мальчишкой, резко поднял голову и натолкнулся на её взгляд, как на стену. Спокойный взгляд женщины, ужинающей в компании мужа и сына. Потом она улыбнулась, очень-очень тепло. — Всё хорошо, Жан. Она сказала только это, но он прекрасно услышал всё остальное: это твоё прошлое, такое же, как у меня самой, почему ты должен стесняться его и прятать? Это, чёрт побери, наше с тобой общее проклятое прошлое, полное крови, боли и потерь, которые проломили в сердце такие дыры, что с ними вряд ли сравнятся проломы в воротах Троста и Шиганшины. Так что давай, Жан, говори о ней так же спокойно, как я говорю о своих ребятах. Ты ведь любил её. Да, ответил Жан так же взглядом, я очень её любил. Почти как тебя. — Слушай, — сказала Микаса, подтянув одеяло, — это правда далековато. Ещё и в горах. А вдруг пойдёт дождь? — Какой дождь? — Жан указал на голубой прямоугольник неба, слегка размазанный колышущейся занавеской. Он открыл окно на рассвете, когда проснулся от духоты. Встал, проверил, хорошо ли укрыт спящий на софе Эрих, не скинул ли одеяло во сне, и распахнул обе створки, выпуская из комнаты густой и горячий ночной воздух и приглашая свежее дыхание наступающего дня. — Небо чистое, как мои к тебе чувства. Возьмём лошадей ещё раз, выедем пораньше и к закату точно вернемся. Может, и раньше, тут же не полдня пути? — Нет. Около часа лошадью или чуть больше, смотря какая дорога. Там наверняка всё заросло, ни тропинок, ничего. Ещё и с ребёнком. — Ребёнок поездил уже достаточно, его точно не испугает недолгий подъем в горы. Сама подумай, когда ещё мы сюда приедем, а тем более, когда ещё у нас будет столько времени. Если ты, конечно, сама хочешь. Микаса неопределенно пожала плечом. Идея эта пришла Жану в голову неожиданно, как и все его дурацкие идеи. Накануне они исходили этот район Шиганшины вдоль и поперек. Заглянули на рыночную площадь, где, конечно же, всё ещё теснились лотки торговцев, только теперь ассортимент товаров куда как разросся в сравнении с временами, когда Микаса отбивала Эрена Йегера от хулиганов около лотка с рыбой. Хотя бы та же самая рыба теперь продавалась не только речная, но и морская. Жан приглядел красивую скумбрию, но вспомнил, что здесь у них нет кухни, а нести рыбу гостиничным кухаркам и просить приготовить отдельно как-то неловко, хотя ему, Жану Кирштайну, знаменитому, мать его, командиру Легиона не отказали бы. С площади, где теперь красовался огромный фонтан в виде трёх женских голов, символизирующих дочерей Имир, они свернули на тихую улочку. Дома все были новые, в этой части города восстанавливать было нечего, так что всё отстраивали с фундамента. Миновали и улочку, повернули на следующую, а потом протиснулись между домами и вышли на широкий проспект. Жан огляделся, пытаясь сориентироваться: так, они стояли вон там, на крыше. Отряд Ханджи ушёл дальше, в западную часть района, в этой они остались наедине с Колоссальным, и Армин тогда повёл себя, как обычно: как герой, который вот-вот обделается от своего геройства. Сам Жан, надо сказать, проявил себя ещё хуже. Настолько хуже, что отказался от командования в пользу Армина, когда тот и так был на грани обморока. Долго потом презирал себя за эту выходку, ругал, хотя никто никогда ему этого не припомнил. Сейчас подумать — сопляки. Недавно довелось съездить в кадетку, поглядеть на будущих новобранцев: дети, сущие дети. Тогда-то казались себе такими взрослыми. А после Шиганшины — почти что старыми. Микаса остановилась и показала рукой: вон там стоял Эрен и мы, а вон на ту крышу приземлился Армин, чтобы поговорить с Бертольтом. Жан перестал вертеть головой и посмотрел наконец-то с нужной точки в нужную сторону: да, так всё и было. Улица полна была народу, гудела толпа, хлопали двери магазинов, гремели по брусчатке колёса. Они постояли, молча, и Микаса повела их дальше. Эрих больше разглядывал вывески, они то и дело останавливались, чтобы он смог прочитать, что на углу булочная, за большим, как витрина окном, аптека, а вот это, с причудливым крыльцом, редакция городской газеты «Шиганшинские вести». Так дошагали до дома, к которому, как Жан уже понял, изначально и шли. К знаменитому дому с подвалом, которым юного Жана Кирштайна, уже заполучившего тёплое и сытное место в Королевской полиции, заманили в Легион разведчиков. С тех пор он много лет ежеутренне спрашивал себя: Жан, где были твои мозги? А ответить смог всего несколько лет назад: в заднице. И это к лучшему. Это не было рациональным решением, и многие удивились бы, узнав, что командир Жан Кирштайн, знаменитый своими безошибочными тактиками и холодным расчётом действий, самые важные решения в своей жизни принимал, не подключая к этому делу голову. Влюбился впервые, выбрал военную фракцию, не свалил при первой возможности и не вздёрнулся от ужаса на ремнях. Дом стоял совершенно новый, ничуть не похожий на тот, который был на этом же месте раньше. Жан запросто его себе представлял, он видел старые дома в уцелевшей части города: узкое крыльцо, покатая крыша, широкие окна. Эрих вертел головой, наконец, углядел вывеску и прочитал вслух: — Музей. — Зайдём? — спросил Жан. — Нет, — ровно ответила Микаса. — Не хочу. Она стояла, держала Эриха за руку, и Жан абсолютно точно знал, что видит она не то, что перед ней есть, а это же место двадцатилетней давности. Эрен Йегер никогда не рассказывал в подробностях, но Жан знал, потому что ему рассказал Армин. Что миссис Йегер, дорогую «тётю Карлу» Микасы придавило крышей, и выбраться не было ни малейшего шанса. Армин не видел этого сам, так что ему, очевидно, рассказала сама Микаса. Микаса, которая стояла теперь за руку с сыном и просто смотрела на этот дом, вернее, на дом из своих детских воспоминаний, и Жан мог только надеяться, что она вспоминает что-нибудь до… До всего этого, что превратило ничем не примечательный домишко доктора Йегера в дом-музей. Микаса присела, обняла Эриха за плечи и сказала, указывая на дом: — Здесь жили твои бабушка и дедушка, и мы с папой в детстве. Эрих нахмурился, думая, и уточнил: — С папой Эреном? Микаса просияла: — Да, с папой Эреном. В доме раньше была дровяная печь, мы собирали хворост в лесополосе и приносили сюда, — она показала рукой на стену, — вон там была кухня, в ней был ящик для хвороста. — Спорить готов, — проворчал Жан, — ты приносила в три раза больше. Микаса рассмеялась, вслед за ней рассмеялся Эрих, а Жан, почему-то не смог. Они дошли до конца улицы, и Микаса показала им дом на месте разрушенного дома Арлертов. — Когда я здесь появилась, — проговорила она, — родителей Армина уже не было, мне даже нечего о них рассказать. Он жил с дедушкой. Замечательный был человек, всегда пускал нас переждать дождь и поил липовым чаем. Помнишь, малыш, мы пили липовый чай? Эрих разглядывал окошки, облепленные цветочными горшками. По стене, между окнами, спускался дикий виноград и обвивал крыльцо. — Надо же, — удивилась Микаса, — а виноград тот же, не выкорчевали. Жан, не надо, он кислый. Ещё и зелёный! Но было поздно, Жан уже отщипнул тугую горошину и положил в рот. Господи, какой ужас! Просто перекосило всего. Жан заулыбался и замахал руками: выживу. Вот значит, где он жил. Армин Арлерт, Колоссальный титан, гениальный стратег, всезнайка и умник, один из лучших людей, которых Жану посчастливилось знать. — Он был твой друг? — неожиданно спросил Эрих. — Поэтому ты плачешь? — Во-первых, — ответил Жан, — я не плачу, это слёзы выступили от кислятины, а во-вторых, да, он был моим другом и даже больше, чем другом. — Как это — больше. — Человеком, который спас мне жизнь. Не единожды. В смысле, не один раз. Микаса быстро глянула на него и отвела глаза. Да-да, так всё и было, ты же присутствовала. Когда Жану не хватило духу выстрелить первым, и выстрелить пришлось перепуганному малышу Армину, который точно так же, как Жан, ни разу до этого не убивал. Когда тащил вырубившегося при падении с лошади Жана на себе к единственной защите, стволу молодого дерева, и отпугивал наступающего титана криком и последним клинком. И это только начало, а дальше — истории не для детских ушей. Может быть, Микаса когда-нибудь расскажет сама, если решит, что так правильно, может, ограничится лаконичным: Эрен Йегер и Армин Арлерт были героями, я очень любила их, и поэтому появился ты. Последний раз Жан видел Армина, когда Эриху было полгода. Выглядел Армин жутко. Микаса посидела с ними и оставила наедине, на прохладной веранде их загородного дома, а Жан сидел и не знал, что говорить, и сказал в итоге: — Я пойду, наверное. Армин поднял глаза — глаза у него не изменились ничуть, всё такие же огромные и бездонные — и сказал: — Ты же знаешь, что мы видимся в последний раз. Просто посиди со мной. — И потом, через паузу, которую Жан так и не нашёл чем заполнить: — Спасибо, что был моим другом, Жан. И сразу же стало легко, словно бы удалось разорвать натянутую между ними непрозрачную плёнку. Они говорили обо всём. Вспоминали кадетскую юность, Трост, Шиганшину, Марли. Революцию и командора Смита. Море и командора Ханджи. Ребят и девчонок, выживших и нет. — Я прожил хорошую жизнь, — заверил Армин. — Короткую, страшную, но, как ни удивительно, оглядываясь, не могу ни о чём пожалеть. Это немного пугает, будто я потерял что-то, что-то важное, потому что имея такую биографию, как у нас с тобой, всегда есть о чём сожалеть, а я ничего не чувствую по этому поводу. — Это же хорошо? — неуверенно спросил Жан. Армин пожал плечами и сложил руки на коленях. — Наверное. Странно, но даже за Микасу я не волнуюсь. Она боялась одиночества, но этого не случится. Может быть, поэтому мне не страшно? Я всё-таки немножечко остаюсь. Было бы лучше, если бы это сделал и Эрен, но ему всегда было несколько не до нас, мне трудно его винить. Эрен? Жан громко рассмеялся. Да почти наверняка этот баран так и умер девственником. Причём, Жан был уверен, это его ни капли не заботило. — Ну конечно, — Жан не сумел скрыть раздражения и потом об этом жалел, — оставили бы её вдовой с двумя детьми. — О, за Микасу не беспокойся, она знала, на что идёт. Мы все знали, на что идём. Я рад, что смог сделать для неё это. Она очень этого хотела. И я хотел. А сын у нас и правда получился замечательный. Чудесный ребёнок. Правда, Жан? О Микасе он не произнёс больше ни слова, хотя Жан ждал, чёрт подери, да что уж тут скрывать, так ждал, что скажет хоть что-нибудь, хотя бы: ты наш друг, не оставляй её, пожалуйста, ей потребуется поддержка. Но Армин действительно знал её, как никто. Поддержка? Шутите? Это же Микаса Аккерман, она сама кого хочешь поддержит. Кстати, он оказался прав — это была их последняя встреча. Теперь, перед домом детства Армина Арлерта — вернее местом, где стоял этот дом, — всё стало каким-то далёким и нереальным. Вот здесь он бегал ребёнком, таскал из дома запрещённые книжки — он сам рассказывал Жану, Жан обалдевал от такой беспечности, — получал от хулиганов тумаки и тычки, любовался радугой над домами и знать не знал, что его в будущем ждёт, а теперь Жан стоит здесь с его вдовой и сыном, и вроде бы всё так и должно быть. Если уж он сам не пожалел ни о чём, то какого чёрта Жану нужно жалеть? Но всё равно чего-то недоставало. Жан никак не мог уловить — в чём дело? Мысль ускользала, он из-за этого плохо спал, а потом окончательно проснулся перед рассветом и понял — Микаса ведь тоже родилась здесь. Его Микаса. Не в доме Йегеров, не в доме Арлертов, а в доме Аккерманов, в горах, неподалёку от города. Неужели она не захочет съездить туда? Микаса, после долгих раздумий и завтрака, захотела.