Отпуск в Шиганшине

Тропинки и правда не было почти никакой. Микаса вела лошадь по наитию, Жан следовал за ней, одновременно пытаясь показывать Эриху окрестности, которые и сам видел впервые. — Здесь красиво. — Да, — согласилась Микаса. — Особенно… Нет. Хотела сказать, весной, но здесь всегда красиво. Осенью этот склон багрово-оранжевый, — она махнула рукой вправо, Жан проследил глазами и увидел густо-зелёную кручу, — там клёны. Эрих, какие листья у клёна? Эрих показал, растопырив маленькую пятерню: — Вот такие. — Умница. Жан наклонился и поцеловал его в макушку. Что за ребёнок! Сплошное счастье, а не ребёнок. А вот те, кто считает, что Жан придуривается — сплошное несчастье. Он честно признавался себе: не факт, что проникся бы отцовскими чувствами к сыну Эрена Йегера. То есть, это, в первую очередь, сын Микасы, конечно же, а всё остальное неважно, и всё же природа не сумела извернуться так, чтоб у ребёнка был только один родитель. Родителем Эриха, к истовой радости Жана, был не хренов суицидник Йегер. Хотя какие-то йегеровские черты неким фантастическим образом в Эрихе иногда прослеживались. Например, как он сводил брови на переносице и сердился, топая ножкой. Жан тогда встряхивал головой и говорил себе, что он ищет то, чего нет, и не может быть. Эрих с Эреном Йегером разминулись в мире живых на три года. Ребёнка своего друга Армина Жан готов был любить и действительно полюбил. Не «как своего», а давно уже считал мальчишку по-настоящему своим. В конце концов, где два папаши, там и три, и Жан, между прочим, папаша не хуже некоторых. Тем более у него есть весомое преимущество — он живой. Но мало кто верил. За вопросы: «когда уже появятся маленькие Кирштайны, а, Жан?» он вполне серьёзно готов был давать в рыло, но вместо этого всегда холодно отвечал: у нас с Микасой уже есть наследник. Особенно обидно было, когда не поверил Конни. Вот ещё называется, старый друг! Первый вопрос, который он задал Жану, был каким-то даже оскорбительным. — Мужик, ты серьёзно? Не отпустит тебя никак? Жан тогда надулся и пожалел, что вообще доверился. Это же Конни! Отличный парень, добряк и верный товарищ, но за советами лучше обращаться в другое место. Впрочем, Жан и не за советами приехал, а просто выговориться. Они сидели в беседке, у Конни в саду. Он сам накрыл на стол и пояснил с нежностью, когда Хелма, его супруга, выйдя поздороваться с Жаном, вернулась в дом: — Скоро уже. Тяжело ей, ноги отекают. — Надеешься на пацана в этот раз? — Да мне вообще всё равно! Будет ещё одна девка, значит, будет. Потом и третью заделаем. Пять лет назад Конни Спрингер заявил, что сыт военной службой по горло, и лучше, как в детстве, копаться в навозе, чем в кишках и крови. Деревня Рагако так и осталась чёрным пятном на карте, насколько Жан знал, дома там сровняли с землей, а новые никто так и не решился построить. Конни переехал в деревню неподалёку от Троста, женился и был счастлив простым счастьем человека, однажды потерявшего всё. Незадолго до этого разговора Жан и ездил к Микасе, уже вдове. Микаса приняла его как давнего друга, и была, похоже, действительно рада увидеться, но остаться не уговаривала. На второй визит Жан решился только через полгода, и всё повторилось как в первый раз, за исключением, что Эрих подрос, уже вовсю топал и даже бегал, и знал достаточно слов, чтобы построить предложение, сказанное Жану на ухо шёпотом: «ты хороший, мама так сказала». Так что новый визит Жан нанёс через месяц. Они пили поздний чай на той же веранде, где Жан в последний раз беседовал с Армином, и это неведомым образом придало решимости. — Микаса, ты понимаешь, что я здесь не просто так? Не только как друг? Она осторожно, без стука, поставила чашку и ушла в комнату, не проронив ни слова. Жан просидел в кресле-качалке до первых лучей и уехал не попрощавшись. Прежде, чем предпринять окончательную попытку и либо рассориться на веки вечные и утерять статус давнего друга, либо столкнуть-таки эти отношения с мёртвой точки по истечении пятнадцати лет, Жан снова, позабыв обиду, наведался к Конни. Хелма к тому времени родила здорового мальчика, и Конни практически не спускал его с рук, попутно приглядывая за старшей дочкой. Жан, конечно, явился в самый неподходящий момент, Хелма уехала на осеннюю ярмарку и должна была вернуться только к вечеру. — Что делать? — спрашивал Жан в отчаянии, позабыв, у кого просит совета в сердечных делах. Какие вообще советы в таких случаях может раздавать счастливый семьянин. Но Конни его удивил. Сперва он долго молчал, покачивая мальчика на руках, потом отнёс его в колыбель, вернулся и сказал: — Что ты маешься, как недорезанный боров? Бери быка за рога. Не пацан уже, в самом деле. — Всё сложнее, чем кажется. — Ага, у тебя в голове. Вот это пускала б она тебя к себе в дом, если б тоже ничего такого не думала. И себя путаешь, и Микасу. — Может быть, — согласился Жан. — Может быть, я и запутался. — Тогда съезди к ней, успокойся. Я серьёзно тебе говорю. Под «ней» Конни подразумевал совсем не Микасу. Жан сразу понял — кого. Здесь, где росла Микаса Аккерман, теперь восторжествовала природа, а деревня Саши Браус наоборот на удивление разрослась и разбогатела людьми. Жан знал, что раньше весь клан занимал буквально полтора десятка домов, теперь на том месте процветало большое селение. И охотники там тоже, конечно, жили, что важно — те же самые. Когда остров стал доступен полностью и отпала необходимость вырубать леса в пользу нив, запрет на охоту отменили. Надгробие с именем Саши Браус установили на её малой родине. Так повелось, Легион оставлял обелиски там, где родился и вырос разведчик. В предполагаемой могиле не было Саши, но память о ней жила там. Именно туда каждый год, отложив все дела, приезжали Конни с Жаном, именно туда Жан поехал, чтобы прийти в себя. Мистер Браус принял его как всегда, тепло. Жан подозревал, что ненавидел бы того, кто не сумел спасти его единственного ребенка, хотя и стоял в шаге. Буквально протянуть руку, дёрнуть, броситься самому… Но Жан приезжал, живой и набирающий возраста, а Саша навсегда осталась двадцатилетней, и даже попрощаться с ней, кроме товарищей, никто не смог. Мистер Браус, очевидно, относился к этому как-то по-своему. Расспрашивал как у Жана дела, не женился ли, а то гляди, малец, уж пора, не молодеешь поди. Жану нравилось в этой пропахшей травами и дублеными шкурами избе, он забывал о времени, о мире за дверью, и часами мог говорить о Саше с человеком, которому это не могло надоесть, которому это было настолько же важно, как и самому Жану. Около надгробья Жан тогда провёл не так много времени. Моросило. Он натянул капюшон, присел, погладил холодный камень и рассказал ему всё-всё. О себе пятнадцатилетнем и своём первом серьёзном чувстве, о том, как верил, что всё прошло, и даже любил другую, любил по-настоящему, не просто так, лишь бы кто-нибудь был, как, потеряв эту любовь, думал, что не выживет сам. И как выжил. И выяснил, что то, самое первое чувство — не прошло. Что сидел в глубине души корень, прорастал всё глубже, а потом из него выросло новое чувство, такое красивое и нежное, что у Жана не поднялась бы рука его погубить. Да и зачем? Если возродилось спустя столько лет, значит, это и есть настоящее. — Правда, Саша? Ты тоже так думаешь? Я её так люблю, мне так страшно. Казалось бы, уж нам ли чего-то бояться! Смешно. А вот боюсь. Ну, перед тобой мне не стыдно. Что мне делать, Саша? Ехать к ней или нет? Дождь усиливался, пока не перешёл в ливень. В избу Жан вернулся насквозь мокрым, не помог плащ. А после дождя засияла такая радуга, что вся деревня высыпала смотреть. — Ну вот, — сказал мистер Браус, встав в дверях и сложив на груди руки, — это она тебе, значит, ответ даёт. Вроде как благословляет. Жан поднял брови, мистер Браус охотно пояснил: — Ну, ты ж у неё совета какого-то спрашивал? У Сашки-то? Вот это значит у неё «да», уж ты меня слушай, я-то её знаю. Уезжая, Жан снова завернул к камню. Спустился с лошади и положил на мокрую землю утащенный с обеда жирный кусок дикого кабана. Когда Жан приехал в четвёртый раз, Микаса вышла к воротам. Он заглянул во двор: Эрих сидел на расстеленном одеяле и со всем усердием, на какое был способен в свои три с половиной года, строил башню из кубиков. Микаса посмотрела на Жана в упор. Молчала. Тогда он, тоже, как она, не здороваясь, просто сказал: — Я люблю тебя. Она ответила: — Ну наконец-то ты смог. Микаса остановила лошадь, огляделась и спрыгнула с седла в высокую траву. Жан передал ей Эриха и слез сам. Ровная, покрытая ковром зелени и диких цветов поляна разбегалась от них во все стороны, к горам и вниз, к тропе, по которой они пришли. — Это единственная дорога? — Да. В непогоду её обычно размывало совсем, но можно было пробраться через горную тропинку, папа знал, как. — Папа? — переспросил Эрих. — Да, мой папа. Твой дедушка. Пойдём, я что-то тебе покажу. Показывать, по мнению Жана, было особо нечего. Крыша того, что двадцать лет назад было, наверное, симпатичным и крепким домиком, обвалилась. Стены заросли вьюнком. Но одно окно каким-то чудом уцелело, и рама, и даже непроницаемые для света стёкла. Микаса подошла и заглянула внутрь через то окошко, откуда торчала зелёная ветка, и сообщила: — Здесь была спальня. Вон там, у стенки, стояла кровать, как раз примыкала к торцу печки. Поэтому спать всегда было очень тепло. Как же так, думал Жан, обходя коряги, кусты и молясь, чтобы здесь не водилось ядовитых змей. Неужели никому не приглянулся дом? Место отдалённое, но хорошее, можно было выкупить задёшево, дело-то было за пару лет до падения Марии, тогда и близко никто не думал о катастрофе. Не захотели, ответил он сам себе. Какой идиот купит дом с флёром двойного убийства? Он бросил взгляд на Микасу. Дурацкая была идея, как есть дурацкая! А сам он просто идиот. В Тросте, на прошлой неделе, оставив Микасу и Эриха в доме матери, он соврал, что надо сходить по делам, даже выдумал что-то там, а сам пошел на ту улицу… В жизни он не забудет ту улицу, даже если город сровняют с землёй и выстроят на его месте новый. Улицу, где он нашёл Марко. Жан свернул туда с нового бульвара, постоял и ушёл, уговаривая себя не держаться за сердце, а то люди будут оглядываться. Не смог нормально побыть там, хотя казалось бы, уж столько этого было в жизни, а первое потрясение, первая смерть по-настоящему близкого человека так и застыла ужасом в сердце. Ужасом, который невозможно пережить и отпустить уже наконец. А у Микасы здесь — родители. Которых прямо у неё на глазах… Жан зашёл за угол и стукнулся с досады лбом во мшистую балку. Микаса что-то говорила, пришлось подойти, чтобы разобрать слова. — Да, — рассказывала она, улыбаясь, Эрих внимал, — бабушка, моя мама. От неё у нас с тобой такие глаза. Эрих радостно выдохнул: — Потому что мы азиаты! — Да, — засмеялась Микаса. — Я наполовину, а ты уже на четверть. А знаешь, кто мы ещё? — Конечно, — со всей серьёзностью кивнул Эрих. — Мы Аккерманы. Исследовав то, что осталось от дома, обойдя места на поляне, где раньше теснились грядки и виноградник, и основательно проголодавшись, они устроили пикник прямо там, где, по словам Микасы, росли вот такенные тыквы. — Мама пекла осенью тыквенные пироги, — рассказала она, хрустя яблоком. — Ничто не пахнет так ярко, как тыква. Эрих тут же захотел тыквенного пирога и принялся строить планы, как они испекут его вместе по возвращении домой. Микаса предложила сосчитать, что и сколько им для этого понадобится. Эрих перечислял, Микаса загибала пальцы, а Жан смотрел на них и думал: они семья. Они-то семья, а он им кто? Жан? Жан Кирштайн? Человек, которого они зачем-то пустили в свою жизнь. В жизнь, где и без него, в общем-то, всё было хорошо. Эрих не звал его папой, Микаса не звала его мужем. Жан был готов к этому заранее. Он достаточно ждал, и время больше не представлялось ему преградой: годом больше, годом меньше. Полтора года уже прошло. Они жили, как семья, но были ли они ей? Жан думал, что да. А что думает об этом Микаса, которая за все месяцы так и не призналась ему в любви. Он сказал, что хочет быть с ней, она согласилась — что ещё он может от неё требовать? Сможет ли она ещё полюбить? Не кого-то абстрактного, а его, Жана? Эрена Йегера Микаса любила самозабвенно, на разрыв сердца, Армина Арлерта — глубокой и спокойной любовью, полной взаимопонимания и теплоты. Армин, уходя, подарил ей сына, Эрен, гораздо раньше — шрам на лице. Она всегда прятала его, чтобы он не расстраивался и не чувствовал себя виноватым, а Жан наоборот считал, что надо бы выставлять напоказ, чтобы он помнил, что может натворить и как может быть опасен. Эрих любил поглаживать этот шрам, засыпая, и в этом Микаса, может быть, видела нечто мистическое, соединяющее её и её мужчин. Нет, никогда в её сердце не будет достаточно места для Жана Кирштайна. Так, уголки, закоулки. Микаса подняла голову, поискала глазами его глаза. — Жан, что ты там разглядываешь? Иди к нам. Как думаешь, где в это время года можно раздобыть тыкву? Когда они уезжали, действительно моросил дождь, предвиденный Микасой за два дня до этого. Местное отделение Легиона, обеспечивающее их лошадьми, обеспечило и экипаж до вокзала, но то ли вышли раньше, то ли экипаж задерживался, но теперь они вынуждены были ждать в вестибюле. — Мы в любом случае успеем, — сказал Жан, хотя Микаса не выказывала ни малейшего беспокойства. — Поезд только в полдень. Микаса, следя, что там делает Эрих около кадки с декоративным деревцем, кивнула. — Конечно, успеем. Удивительная штука — прогресс. А лучше сказать, удивительная штука — жизнь. Они оба присутствовали, когда островитяне узнали о поездах, и Жан до сих пор как наяву видел выражение лица Ханджи Зоэ. Эти её переполненные детским восторгом глаза, и счастливое изумление: вон до чего додумались-то! Он тогда всерьез испугался, что она потеряет сознание от восхищения, хотя с ней ни разу подобного и не случалось. Они передавали по кругу деревянную фигурку с колёсами, похожую на крытую телегу или дилижанс, и всё переспрашивали друг у друга, правильно ли расслышали: вот эта штука на самом деле большая и из железа, и движется сама по железным же колеям. Нет, серьёзно, не лошадьми запрягается? Всё оказалось правдой, с тех пор железную дорогу успели проложить и на острове. Ехать им далеко, но, к счастью, в комфортабельном вагоне. Уложат Эриха спать, а сами сядут возле окошка и будут любоваться пейзажами. Пейзажи на острове действительно потрясающие, особенно когда знаешь, что из лесочка не выскочит, счастливо скалясь, титан, а у тебя газ почти на нуле и два последних клинка в запасе. — Миссис Кирштайн? — позвала хозяйка от маленькой стойки в углу вестибюля. У Жана упало сердце. Такой спокойный ещё минуту назад, теперь он не мог повернуть головы и посмотреть на неё, на Микасу Аккерман, свою жену, которая, конечно же, не отзовётся на это имя. На чужое для неё имя. Нет, она даже бровью не поведёт. — Да? — отозвалась Микаса и обернулась к стойке. — Горничная нашла серёжку на этаже. Поглядите, не ваша ли? — Нет, — покачала головой Микаса, — не моя. Я не ношу серёжек. Хозяйка покивала со вздохом: да уж, а Микаса обернулась снова к выходящему на крыльцо окну, куда всё ещё не подъехал экипаж, и на ощупь взяла Жана за руку. — Знаешь, Жан, это была очень важная для меня поездка. Шиганшина — не просто город, Шиганшина — это вся моя жизнь. Я родилась здесь. Здесь встретила тех, ради кого готова была умереть. Здесь узнала, что мир жесток и в то же время невероятно прекрасен, можно сказать, это самое важное знание за всю мою жизнь. Здесь увидела то, что до сих пор снится мне по ночам, от чего я не могу избавиться, как бы ни хотела и ни старалась. Здесь могилы моих мальчиков. Это худшее место на свете. И самое лучшее. Мне было важно приехать сюда и привезти сюда Эриха. Показать ему всё, и всё увидеть самой. Спасибо, что приехал со мной, Жан. Спасибо тебе. Он не понял с первого раза, потому что онемел не только язык, но и рука, которую Микаса держала в своей, так что ей пришлось вывести это пальцем на его ладони ещё раз. И ещё, и ещё, и снова. До тех пор, пока не подъехал готовый увезти их на вокзал экипаж. «Я люблю тебя, Жан Кирштайн».