Норны предрекли нам встречу (о, как же жестоки они)

      Гарри ждал появления своей метки с тех пор, как узнал об их существовании. Он помнил этот момент так четко, что казалось, мог повторить слово в слово всё сказанное тогда учителем: о судьбе, о Боге, о спорах, ведущихся веками, о том, что никто на самом деле не знает, откуда и зачем появляются метки — они просто есть. В памяти Гарри навсегда отпечаталось, как учитель бережно закатал рукав рубашки, показав свое предплечье, на котором сияющими золотыми буквами было выведено нечто необъяснимое, его нельзя было прочесть, и при каждом новом взгляде на него в нем что-то менялось. Учитель смотрел на это и улыбался, будто одно только оно делало его столь счастливым. А Гарри смотрел на улыбку учителя и думал, принесет ли ему метка такое счастье. Однажды он набрался храбрости спросить тетю, где у нее находится заветная метка (потому что у каждого человека, по-видимому, она проявлялась по-разному), и был готов получить положенный за любопытство подзатыльник, но тетя не подняла на него руку. Она застыла и страшно побелела, и было что-то в ее глазах такое, чего Гарри испугался больше, чем побоев. Он развернулся и убежал, а вечером он слушал доносящееся из кухни тихое рыдание, изредка заглушаемое мягким голосом дяди Вернона. Гарри никогда больше не поднимал тему родственных душ в доме Дурслей, мучаясь вопросами, на которые не могла ответить ни одна библиотечная книга. Он рос, и он ждал, каждый раз во время купания осматривая себя, но не находя ничего. Говорили, что метка сама выбирает нужное время. У одной девочки из параллельного класса она возникла прямо посреди урока, и хотя для всех, кроме обладателя метки, ее содержимое было непереводимым сочетанием букв, половина их сверстников успела повидаться с Эмили прежде, чем ее забрали из школы родители. Они все думали об одном и том же — «если она появилась у нее, значит, может появиться и у меня». После того случая Гарри неделями силком вытаскивали из ванной. Что поделать, если в его чулане не хватало и света, и зеркала.       С приходом волшебства в жизнь Гарри пришло многое — и радость близости с друзьями, и неприятности от обретения врагов, но не метка родственной души. Гермиона и Рон объяснили ему, что по вере волшебников метка дается человеку лишь тогда, когда он будет к этому готов. «Дается кем?» — спросил тогда Гарри озадаченно. «Магией», — пожал плечами Рон, на что Гермионна смущенно кивнула. В одиннадцать Гарри такой ответ вполне устроил. В четырнадцать он впервые задумался, почему же у маглов есть метки, дарованные магией, если магии в них самих ни на грош? Он спросил бы у Малфоя, будь у того хоть капля своего ума, а не отцовского. Но он спросил у Сириуса. Тот засмеялся, захохотал, и смех его ребяческий, омолаживающий его на добрый десяток лет, наполнил пещеры, в которых он с Клювокрылом прячется. Сириус разговаривал с ним, все еще посмеиваясь, но слова его были серьезны. Гарри потом вспоминает тот разговор не раз, особенно, что Сириус сказал в конце. «У Лили на лодыжке гарцевал золотой олень», — крестный усмехнулся по-собачьи, потрепал Гарри по макушке. «Джеймс узнал только после свадьбы».       Метка могла быть чем угодно, потому-то и была меткой, а не именем. Мать Гарри носила на себе изображение анимагической формы его отца. У Виктора Крама метка красовалась на скуле — и на всех его плакатах нарисованный Виктор закрывал это место ладонью, чтобы безумные фанатки не написали там свое имя — она была небольшая, размером с кнат или даже меньше. «Тут не имя, но я знаю, что она указывает на Гермиону», — хмуро заявил Виктор, стоя напротив Гарри, принимая его за соперника, за равного, за мужчину, отбивающего у него женщину, предназначенную судьбой. Крам впервые произнес имя Гермионы без ошибок, но Гарри поразился не этому, а тому, с какой уверенностью он говорил.       В день, когда метка (позже, чем у всех его друзей) появляется у Гарри, он вновь вспоминает вечер в Запретном Лесу перед третьим испытанием Турнира и непоколебимый тон Виктора. Он просыпается с похмельем таким тяжелым, что не сразу замечает изменений. Кричер с ворчанием сообщает, что антипохмельное зелье кончилось, и утро разом становится еще хуже. Гарри принимает душ с полузакрытыми глазами, покачиваясь и борясь с приступами тошноты, шаркающим шагом выползая из ванной с одним только полотенцем на бедрах. Кричер, благослови его Мерлин, возится на кухне с клюквенным настоем, так что стоит Гарри сесть за стол (и положить на него раскалывающуюся голову), он подает ему полный стакан и чуть менее полный графин. Конечно, первый глоток выходит не слишком удачным, потому что Кричер взволнованным голосом приносит ему поздравления.       — Свершилось, хозяин Гарри, свершилось! — глубоко кланяясь, как не кланялся уже давно, говорит он. — Кричер счастлив за хозяина Гарри!       В первые секунды Гарри не может взять в толк, о чем речь. И лишь сообразив, куда то и дело косится Кричер, он взмахом Бузинной палочки наколдовывает зеркало, одновременно щедро отпивая из предложенного старательным домовиком стакана. Взглянув на собственное жалкое отражение, он давится настоем, залив весь подбородок и грудь. В зеркале отчетливо видно, как розовые капли стекают по бледной коже, пересекая мерцающую золотом руну, выгравированную чуть правее его сердца. Кричер подает ему в руку салфетки, но они выпадают из онемевших пальцев. Гарри почти не дышит, вмиг позабыв о головной боли, не веря, боясь поверить, что отражение не врет. Он трет грудь, сначала медленно, а затем все более яростно, остервенело, как будто метку можно просто взять и стереть. Проклятое зеркало покрывается трещинами и не разлетается ко всем чертям лишь потому, что Гарри вовремя одергивает себя, вспомнив о присутствии Кричера.       Тем же вечером он приканчивает бутылку огневиски, открытую пару дней назад. Валяясь на ковре рядом с холодным камином, Гарри проклинает неведомые силы, ответственные за все дерьмо, происходящее с его жизнью. Ведь каждый гребаный раз, когда он решает, что дела потихоньку налаживаются, кто-то сверху берет и выливает на него новый ушат помоев. Он пьет до самого рассвета, и выпивка предсказуемо кончается. Кричер упрямится, отказываясь принести из погреба другую бутылку, поэтому Гарри приходится искать помощи у друзей. Удивительно, но ему хватает разума не соваться к Гермионе и Виктору, практически не спящих из-за его крестника, у которого начали резаться зубы. Странно, что в итоге он приземляется на пороге у Луны. Луна открывает дверь даже до того, как Гарри стучится. На заспанном лице у нее играет легкая улыбка.       — Гарри, почему ты сидишь на крыльце? — спрашивает она, очаровательно склонив голову набок. — И ты, кажется…       — Да, я пьян! — перебивает ее Гарри, силясь если не встать, то хотя бы выпрямиться.       — Я хотела сказать, что ты плакал, — говорит Луна, невозмутимо левитируя его в гостиную. — И атакован армией мозгошмыгов.       Гарри смеется:       — Армией? Целой армадой! — он вырубается, едва коснувшись головой подушки.       У Луны, благослови ее Мерлин тоже, в аптечке имеется антипохмельное зелье.       Очнувшись и придя в более-менее приличное состояние, Гарри в первую очередь извиняется. Он собирается домой, когда Луна огорошивает его вопросом:       — Это Драко Малфой?       — Прости? — теряется Гарри.       — Не извиняйся, — отмахивается Луна, а потом постукивает пальцем по его груди, снова спрашивая: — Так это Драко Малфой?       Гарри отшатывается от нее, как от Пожирателя Смерти, и падает обратно на диван. Он опускает взгляд, обшаривая мантию, в которую одет, удостоверяясь, что она плотно запахнута, и метка родственной души не видна.       — Ты пришел полуголым, — любезно поясняет Луна, прихлебывая кофе. — Мантию я трансфигурировала из своего халата.       — Спасибо, — слабым голосом благодарит Гарри. До него доходит суть ее вопроса, и он фыркает, закрыв лицо ладонью: — Как ты вообще могла предположить, что это Драко?       — У него тоже нет метки, в школе вы друг друга ненавидели, а сейчас вас часто видят вместе, — пожимает плечами Луна, безмятежно глядя на него. — «От ненависти до любви» — ты знаешь. В газетах про вас иногда что-то такое пишут.       Внимательно посмотрев на подругу, Гарри приходит к выводу, что как бы он ни старался, ему не понять, смеется ли над ним она.       — Драко — мой адвокат, — наконец, говорит он, — и при следующей встрече я определенно расскажу ему про эти глупые статьи, пусть накатает на их авторов жалобу.       Луна улыбается, словно он выдал хорошую шутку:       — Не думаю, что от жалоб выйдет толк.       — Ну, хоть голова у него поболит, — отзывается Гарри со вздохом. — И нет, Луна, он не моя родственная душа.       Обычно, считалось неприличным, неловким обсуждать чьи-то родственные души, и никому другому Гарри бы не стал ничего рассказывать, но у Луны были весьма нестандартные понятия о приличиях, не говоря уже о том, что она умела хранить секреты. Спустя пять минут у Луны в руках находился аккуратный набросок руны, появившейся у Гарри на груди. И, как и ожидалось от выпускницы Равенкло, она сразу же заявляет:       — У тебя перевернутый Ансуз. Очень любопытно.       Гарри вздрагивает, остро ощутив чувство дежавю. Когда-то Олливандер произнес похожие слова, продавая ему палочку из остролиста, оказавшуюся «сестрой» палочки Воледморта.       — Луна, я ходил на прорицания к Трелони, не на древние руны, — намекает он, не дождавшись объяснений.       Луна прекращает вертеть рисунок. Ее широко распахнутые глаза уставляются на него с легкой озадаченностью. Солнечный свет, бьющий из-за полуоткрытых штор, падает прямо на ее тонкую фигуру, закутанную в плед, и в свете этом, полном кружащихся пылинок, она изрекает:       — Обратный Ансуз чаще всего означает хитрость, неискренность, лицемерие, крах, тщетность усилий, неизбежность какого-то исхода.       Гарри в тот же миг жалеет, что протрезвел.       — А еще его связывают с Локи, древнескандинавским богом обмана, — подытоживает Луна, вбивая гвоздь в крышку его гроба.       Гарри закрывает глаза. Он в очередной раз убеждается в том, насколько дерьмова его жизнь.