Меч Истины

      Пиршественный зал замка Кест был полон. Одна за другой поднимались чаши, звучали здравницы. Хмельные радостные голоса звучали столь громко, что заглушали собирающуюся над замком грозу.       Фэёваль сидел в центре, по правую руку от владетельного господина Кест и слышал на этом пиру лишь самую малость меньше здравниц, чем доставалось хозяину замка. И любой, кто смотрел на него — не сомневался, гроза за окном бушует лишь потому, что солнце ушло с небосвода и пирует сейчас в замке Кест. Фэёваль поднимал в ответ чашу за чашей и чувствовал, что скулы скоро сведет судорогой от намертво прикипевшей к ним улыбки, как бывало от проклятий колдунов из дальних земель. Фэёваля никогда не касались проклятия. Но все же настал момент, когда чаш стало слишком много, пирующие забыли о здравницах, целиком сосредоточившись на себе и соседях, и даже владетельный господин Кест стал клевать носом. Фэёваль беззвучно выскользнул из-за стола и вышел во двор замка.       Тонкий шпиль Грозовой башни отливал притягивающим к себе любое свечение металлом, отчего башня под ним казалась особенно непроглядно черной. Она казалась чуждой — городу, всему залитому солнечным светом миру и от того становилась видимой только в самые яростные грозовые ночи.       Грозовая башня была частью замка Кест и каждый его обитатель знал, куда ведет темная, будто закопченная дверь, на которой тускло поблескивали железные, серебряные и свинцовые клепки замков. Башня не любила гостей. Впрочем, в замок редко забредали гости, желающие приблизиться к башне. Фэёваль потянул за большое железное кольцо, и тяжелая дверь легко и послушно заскользила в петлях, отворяясь. Он не помнил, чтобы башня хоть раз оказалась заперта. Для него.       На лестнице не было светильников, но Фэёваль в них и не нуждался — он знал каждую выщербинку на ступеньках, а перила ложились под руку ровно там, где необходимы. Чем выше поднимался Фэёваль, тем отчетливее ощущал густой запах трав, смолы и болотной воды. Тяжелый, окутывающий и дурманящий, сводящий с ума любого, кому хватило смелости подняться по старым ступеням. Он вдохнул его целиком, а хмель в голове отозвался зыбким, как дым, воспоминанием.       Холодные струи дождя нещадно барабанили по плечам, затекали за шиворот. Фэёваль уже почти не ежился от холода — его было настолько много, что он пропитал мальчика насквозь и въелся в кости. Болели сбитые костяшки пальцев, которыми Фэёваль колотил в запертую дверь, за которой осталось тепло, немного еды и охапка относительно чистой соломы. Дверь оставалась глуха, как и вся темная, размытая в струях дождя нависающая над ним громада замка.       Никто не откроет дверь в самую темную из осенних ночей. Фэёваль знал это, но все равно стучал, пока в свете молний перед ним вдруг не открылась еще одна дверь. Фэёваль вырос в замке Кест и слышал о Грозовой башне достаточно, чтобы не осмелиться туда войти и в час величайшей нужды. Но ни одна другая дверь не открылась, а он замерз и промок настолько, что уже не видел большой печали в том, что ведьма, запертая в башне, его съест или превратит во что-нибудь неаппетитное.       Наверное, достаточно было переждать грозу и остаться на ступенях, но сверху неумолимо несло теплом, и Фэёваль поднимался, как влекомый светом свечи мотылек.       В круглой комнате у самой вершины башни ревело пламя. Оно теснилось в огромном очаге, плясало разноцветными языками, и Фэёваль так долго смотрел на него, не решаясь сделать еще шаг вперед, что не сразу заметил, что в комнате есть кто-то еще. У восседающего на колченогом табурете мужчины были покрытые колдовскими узорами и переплетенными ремешками руки, всклоченные волосы закрывали идущую через один глаз повязку, а на верстаке перед ним поблескивало лезвие меча и лежали части собираемых ножен.       — А где ведьма? — спросил Фэёваль прежде, чем успел осознать, а главное как следует заткнуть себе рот. Над его головой разразилась каркающим хохотом сидящая на потолочной балке ворона.       Фэёваль поднимался по ступенькам Грозовой башни бессчетное множество раз — в поисках убежища, покоя, совета, а потом и рыцарского умения. Никто не стал бы учить мальчишку с конюшни владению мечом, а уж тем более грамоте и манерам. Но хозяин Грозовой башни плевать хотел на такие мелочи. А возразить Герберту Моровому поветрию, проклятому бастарду одного из прежних владетелей Кест, ни у кого не хватило духа. Как не хватило раньше для того, чтобы лишить Герберта рыцарского достоинства.       Фэёваль привычно наклонил голову и отодвинул приветственно щелкнувшие костяными бусинами занавеси.       — Я вернулся.       В круглой комнате на вершине башни было темно и тихо. Исчезло из очага разноцветное пламя, а густой травяной запах остался только в его памяти. Фэёваль не видел в темноте, но знал, что многочисленные коробочки и склянки все так же стоят на своих местах, а верстак усыпан кусочками кожи и цветными камешками для амулетов. Не хватало только висевшего на стене болтливого меча в потертых ножнах, да валявшегося на топчане плаща, сшитого из сотен разорванных в клочья знамен. Не хватало Герберта.       Фэёваль тяжело опустился на пол у очага, прислонился виском к камню, закрыл глаза, ловя призраки запахов и отчаянно вспоминая. Сколько он сидел здесь, наблюдая за работой Герберта, слушая ворчливое воронье карканье или долгие истории, которых не найти ни в одной книге? Вернуть все назад — разве стал бы он перебивать, требовать историй о рыцарях и подвигах? Может быть, как раз одна из тех недослушанных сказок и была том, как найти путь к сердцу ведьминских дорог?       Холод пробирался сквозь хмель, стихала гроза, а робкое солнце красило розовым узкие башенные окна. Фэёваль поднялся, с трудом разминая затекшие в ночном бдении члены.       — Я вернусь. Вернусь вместе с тобой.       Герберт был рыцарем. Но еще он был и ведьмой, а ни одна ведьма не может умереть, не передав дар. Фэёваль верил в это. И в амулеты, что до сих пор берегли его от всех проклятий.