Будни экзорцистов

      Серебристую поверхность зеркала прорезала трещина, набухла, окрашиваясь алым и источая острый металлический запах. Рядом возникла вторая, за ней — ещё и ещё одна, складываясь в выведенное острыми готическими буквами слово: «Ключи».       Саша мазнула по зеркалу взглядом и отвернулась, но забытые на полочке ключи в карман сунула. Дверь за ней захлопнулась. Алые буквы медленно таяли, обнажая идеально чистую зеркальную гладь. Маленькая прихожая в ней не отражалась.       Зеркало досталось Саше по наследству. Вернее, оно единственное встретило её в затхлости пустовавшей тринадцать лет квартиры. Ты дома. Буквы маслянисто переливались в полумраке, а Саша стояла, прижавшись лопатками к холодному металлу входной двери, и не могла решиться ни шагнуть вперёд, ни выбежать в подъезд. Проведённые в стенах интерната годы растворялись в памяти, возвращая её к густому запаху благовоний, шелесту бахромы и низкому голосу матери, звучащему из-за шелковых занавесей. Саша — единственная из всех интернатских детей — никогда не стремилась покинуть его стен, не просилась домой и не звала маму, только глубже зарывалась под тонкие одеяла, будто могла спрятаться от возвращавшегося раз за разом кошмара.       — Прошлое — прошлому, — пообещала она, впервые держа в руках ключи от материнской квартиры. Стены интерната больше не могли защитить Сашу, но она надеялась, что это и не понадобится. В новой жизни кошмару места не было.       Квартира казалась чужой — ничего из знакомых по смутным детским воспоминаниям вещей не осталось, только ростовое зеркало в старинной раме, вплавленное в стену бывшей материнской спальни. Саша хотела разбить его в первую же ночь, но не смогла даже коснуться поверхности. «Всё будет хорошо», — обещало зеркало, а Саша беззвучно плакала, скорчившись на полу у высокой рамы. Перед глазами будто наяву летали хрустальные бокалы и серебряные вилки, разбивались на осколки, вонзались в кожу, а кто-то другой, кто смотрел глазами матери и говорил её голосом, безучастно наблюдал. Алое бежало вниз, а она беззвучно шептала: «Помогите. Кто-нибудь. Услышьте меня». Но никто не отзывался.       Продать квартиру тоже не получилось. Стоило потенциальному покупателю переступить порог, как со всех стеклянных поверхностей на него скалились кровавые надписи и рисунки.       — Зачем ты это делаешь? — Саша стояла перед зеркалом, сжимая кулаки до кровавых лунок от ногтей на ладонях.       — Я люблю тебя, — сочилось алым сквозь стекло амальгама, и в глубине Саше чудился смутный силуэт.       — Ты не знаешь меня! — она отвернулась и не видела, как буквы поблёкли и сменились другими:       — Я знаю тебя с первого вдоха…       Саша пробовала закрыть зеркало плотной тканью, но кровавые надписи появлялись на стекле в ванной, встречали её в прихожей и отражались в маленьком зеркальце пудреницы; напоминали о забытых вещах, желали удачи или предупреждали о неприятностях, советовали и утешали. Не сразу, но Саша привыкла к ним, и даже смутно встревожилась, как-то не увидев за день ни одной надписи. И всё же при взгляде на алые буквы во рту становилось сухо, потели ладони, а что-то внутри ныло и скручивалось удушающим предчувствием беды, не близкой и явной, но маячащей где-то далеко, за поворотом узкого коридора, по которому она шла, подгоняемая со всех сторон красными флажками.       — Почему ты помогаешь мне? — спрашивала она снова и снова, болезненно вглядываясь в зеркальную гладь.       — Тебе нужна помощь, вот и всё. Я не враг тебе, — трещины змеились и плакали алым, и Саша чувствовала смутную неловкость где-то глубоко внутри. Зеркало и правда не делало ничего дурного, только говорило с ней — в отличие от всех других.       — Ты плакала, — алое проступало сквозь запотевшее стекло ванной. Капельки медленно стекали вниз по стеклу, точь-в-точь как размазанные по лицу Саши слёзы.       — Не мешай, — она стёрла надпись, пристально рассматривая следы вокруг глаз: холодная вода ничего не могла сделать ни с припухлостью, ни с воспалёнными капиллярами. Но слёзы хотя бы перестали течь.       — Они не понимают тебя. Считают странной, — буквы снова появились, но теперь они плелись причудливой рамкой по самой кромке зеркала.       — Тебя это не касается, — Саша растёрла лицо махровым полотенцем и вышла из ванны.       — Ах, моя бедная девочка…       Саша торопливо взбежала по ступенькам. Спину жгло ощущением чужих взглядов, кончики ушей горели эхом подслушанных слов. С каким бы удовольствием она покинула этот дом! Уехала куда угодно, где никто ничего не знает о ней, не помнит девочку, что рыдала под дверью собственной квартиры и собирала растоптанные лепестки между стеклянных осколков вазы. Не назовёт дочерью одержимой.       Дверь гулко захлопнулась за спиной. Саша бросила ключи на полочку, торопливо разулась, стараясь не смотреть в зеркала. Но краем глаза всё же видела сопровождающее её с первого шага тревожное: «Что случилось?». Она не собиралась отвечать. Сколько бы ни искала — Саша ничего не смогла найти о своём непрошенном жильце. А главное — никак не могла вспомнить, видела ли кровавые буквы в жизни до серых интернатских стен.       — Кто ты? — Саша сидела спиной к зеркалу, но всё равно видела появляющиеся буквы в отражении на оконном стекле.       —Я не желаю тебе зла и не причиню вреда. У тебя нет причин бояться меня.       — У тебя есть имя?       — Я не могу назвать его. Пока не могу. Но я не обману тебя. Никогда не предам и не оставлю. Всегда буду с тобой.       — А если я не хочу?       — Я нужен тебе.       Сердце гулко билось где-то под подбородком. Саша стояла, сжимая в руке свеженький бланк с результатами экзаменов, а в уши ядом вливались доносящиеся из-за закрытых дверей комиссии голоса:       — На что надеется только? С таким анамнезом… её ни один психолог не пропустит.       — А ведь девочка хорошая, умненькая…       — Вот и шла бы куда-нибудь попроще! В бухгалтера, например. Там на психику не смотрят, лишь бы цифры складывала и внимательная была.       — Жаль её…       Коридор плыл перед глазами. Он то сокращался, будто его придвинули к самому носу, то отодвигался, теряясь в бесконечном мраке зеркальных переходов. Саша попыталась нащупать выключатель, но рука соскользнула, больно ударившись об угол обувницы. Она наклонилась разуться, но тут же торопливо схватилась за вешалку, стараясь удержать равновесие, сделала несколько заплетающихся шагов вперёд и вдруг прижалась лбом к успокаивающей прохладе зеркальной поверхности.       — Всё хорошо? — буквы то скакали и расплывались, то удивительно чётко висели перед глазами, будто отпечатаны были не на зеркале, а прямиком внутри черепа.       — В-всё прек-к-крас-сно, — невнятно ответила Саша, сползая вниз и обнимая руками колени, — всё до невероятности хорошо. Только мне плохо, — она затряслась, давясь разом и смехом, и зарождающимся плачем. — Что со мной не так, а?       — Им не понять. Они чувствуют — и потому отвергают не принадлежащее им. Иное. Они не признают тебя. Стараешься или нет — они будут только смеяться. Ты не нужна им.       Саша зажмурилась и заткнула руками уши. Ей казалось, что буквы обрели звук и сочатся алым прямо ей в уши, забиваются в горло и вливаются в подспудное знание, жившее всегда в ней самой. Ей нет места за пределами зеркальных стен. Она — не такая. Неправильная. Одержимая.       — Ты моя. Только моя, — зеркало беззвучно пело растекающимися по поверхности алым словами, они бежали кровавыми дорожками вниз, смешивались с бегущими по щекам Саши слезами, а за ними всё отчётливей проступал высокий мужской силуэт.       — Я справлюсь, — Саша смотрела в зеркало, но обращалась только к самой себе. В руках она держала бланк с результатами экзаменов. Осталось самое сложное — пройти собеседование и психологическую проверку.       — Конечно же, — ответило зеркало захлопнувшейся двери, — нет.       Ты признаешь, что я нужен тебе. А когда ты придёшь ко мне — я расскажу, как снять сдерживающую меня печать. И ты освободишь меня. Я подожду. Я ждал так долго, что подожду ещё.