Михель и Ундина

3 Ах и хорошо же заведено хозяйство у Михеля! Вот въезжает он в новые ворота – крепко стоят столбы, прочны железные засовы, петли густо смазаны свиным салом, на деревянной перекладине искусно вырезаны замысловатые узоры. Слякотно за воротами, чавкает под колёсами грязь, а подъезд к ним выложен прочными сосновыми брёвнами. Легко идёт повозка, словно по воздуху плывёт. Одна беда – каждый раз замирают у створок волы, медлят, прядут ушами. Вот и приходится хозяину спрыгивать с облучка, брать поводья в руки и вводить непослушных животных во двор. Чисто во дворе у Михеля, справно. Ходят вдоль забора хохлатые куры, роются в весенней земле в поисках первых червяков. Гогочут жирные гуси, вытягивают длинные шеи, откликаясь на голоса своих диких собратьев. Важно напыжились пёстрые индюки. И всё-то во дворе к месту, всё ладно устроено. Вот, посыпанная опилками, пошла широкая дорога к мельнице – как раз двум телегам разминуться. А слева вместо поросшего бурьяном пустыря подсыхает и осаживается слаженный осенью новый сруб. Уже скоро застучат тут топоры, возводя двускатную крышу. У лучшего стекольщика в Дрездене закажет Михель дубовые рамы, привезут их, бережно закутанные в овечьи шкуры, установят. Светло будет в новом доме, чисто. Войдёт молодая хозяйка, развесит кружевные занавески, расставит на подоконнике красную герань. Будет сидеть у окошка, поджидая мужа с мельницы. В старом доме у Михеля осталась лишь одна комната – наверху, под крышей, запертая на амбарный замок. Внизу, в людских, ночуют хмурые молчаливые батраки. Не подмастерья, наёмные рабочие на один-два месяца. Кто-то приходит, кто-то уходит, Михель даже не старается запомнить их имена. Но работа кипит, крутится колесо, работает мельница, похрюкивают на скотном дворе сытые свиньи, блеют козы. Кажется, отлучись Михель надолго, оставь без присмотра хозяйство, – и ничего не изменится. Точно так же будет прибывать достаток, словно улыбнулось мельнику, сыну мельника, счастье, поманило за собой – да и осталось в доме навсегда. Работа на мельнице заканчивается с последними лучами солнца. Даже приезжие издалека крестьяне уже привыкли: коли добрался в сумерках, то стучи не стучи, не пустит тебя Михель на порог, не откроет ворота. Придётся ночевать в лесу до рассвета или возвращаться домой не солоно хлебавши. Даже тех, кому осталось молоть всего мешок или два, выпроваживает Михель. Как ни умоляй его, сколько денег ни сули – суров и непреклонен молодой мельник. Осенью да весной, пока солнце в полную силу не вошло, такие сроки – сущее наказание. Зато летом – благодать: мели сколько душеньке угодно, ночи всё равно короткие. И лишь когда на небо поднимается полная луна, тихо становится на мельнице, пустынно. Отправляет Михель рабочих то на покос, то в поле, то на лесную вырубку, то за какой ещё надобностью. Даёт с собой припасов вволю, закрывает за ними ворота. Гремят железные запоры, отсекая мельницу от всего остального мира. Некому присмотреть за хозяином, некому подсмотреть. Плывёт от реки густой туман, свивается причудливыми кольцами, повисает белоснежными космами на ветвях. И слышится из его глубины тихое пение. Садится Михель возле мельницы и слушает, прикрыв глаза. Твои руки как крылья лебедя, поёт туман, хочу коснуться ладоней твоих – и не могу: густая тьма встала между нами, крепки железные запоры, полынью заросла тропа. Уже столько раз рождалась и умирала луна, а ты никогда больше не говорил мне, что любишь меня. Оседает солнечная пыль на дно реки, струится песок. Не видеть мне солнечного света, не касаться губ твоих, не просыпаться рядом на одной постели. Но я знаю: жизнь твоя и сердце твоё навеки принадлежат мне. Так люби же меня, Михель, люби сильнее… Михель знает, что за всё приходится платить, и знает, какой ценой. И он не боится.