Михель и Ундина

4 Как он добрался до дома, Михель помнил смутно. Вроде как некому больше было подкинуть в очаг щедрую порцию хвороста, содрать насквозь промокшую, в сосульках, одежду и закутать его в ворох старых одеял, – значит, дошёл и переоделся сам. Проснулся он на полу возле очага. Всё тело ломило – но не той противной хворобной ломотой, которая предшествует серьёзной болезни, а как бывает после целого дня тяжёлой работы. И голова гудела, будто с похмелья. А так ничего, даже насморка не было. Глядя в осколок зеркала, Михель вытащил из щеки занозу, промыл рану водой. «Хорош красавец, – проговорил издевательски, рассматривая трёхдневную щетину на обветренном покрасневшем лице. – Такому только с никсами женихаться». Память, смазав жуткие картины вчерашней ночи, сохранила лишь нежное девичье прикосновение к коже. Морщась, Михель натянул на себя сырой кожух и шапку, обул сапоги и вышел во двор. Яркое солнце, отразившись от снежных сугробов, на миг ослепило его. «Вот дойду я сейчас до мельницы, а там колесо целёхонько, – размечтался Михель. – А плохо мне от того, что я вчера с Петаром в трактире лишнего перебрал». Но, завернув за угол, он увидел обрушившуюся махину колеса, припорошенную снегом, и обломки жердей, и полузасыпанный потухший фонарь. – Вот и всё, – проговорил Михель вслух. – Был из меня мельник, да весь вышел. Он тщательно обыскал берег, но следы, если какие и были, засыпал снег. Тёмная вода в запруде подёрнулась тонким первым ледком – всматривайся – не всматривайся, не заметишь ни серебряного проблеска хвоста, ни пряди волос, развеявшейся по течению. Только под фонарём в луче зимнего солнца что-то блеснуло, будто крупная чешуйка на белом снегу. Михель нагнулся, и новёхонький серебряный гульден сам собой скользнул ему в руку. Заиндевевшие ветви старой вишни качнулись, и в их шелесте Михелю почудился звонкий хрустальный смешок. Он оглянулся, но никого подле не было. *** Тем же вечером Михель, увязая по колено в сугробах, отправился в деревенский трактир. Неунывающий Петар был уже там – нависал над глиняной тарелкой с жареными колбасками, щедро сдобренными перцем, и цедил маленькими глоточками пинтовую кружку светлого пива. Судя по количеству народа, в трактире собралась добрая половина деревни – отпраздновать окончание самой длинной ночи в году. Высокий худой трактирщик Милош с насмешливым прозвищем «Толстяк» еле успевал разливать жаждущим яблочный сидр и можжевеловый шнапс, крепкую рябиновку и домашнее пиво. Две его дочки Лотта и Марта – такие же жилистые и некрасивые, будто их лица и фигуры лепили по образу и подобию отцовских, разносили между столами подносы с фаршированной гусятиной, свиными ножками, тушеной в специях капустой и жареной до золотистой корочки селёдкой. Из кухни, где колдовала жена Милоша, доносились густые и сытные запахи пастушьего мясного рулета и сладкого сливового пирога. Михель, не обращая внимания на приветствие Петара, протолкался к стойке, с размаху впечатал в исцарапанную потемневшую от времени столешницу серебряный гульден и крикнул, перекрывая шум: – Мне бутыль чего покрепче и закуски от пуза. А всем остальным по кружке лучшего пива! Я угощаю. Милош покрутил монету в узловатых пальцах, посмотрел на свет и только потом кивнул. Посетители трактира разразились одобрительными возгласами. – Что отмечаешь, Михель? – льстиво поинтересовался хромой Жилко, чья неистребимая привычка пить за чужой счёт уже стала одной из местечковых баек. – Аль сватов удачно заслал? Вся деревня знала о неудачном осеннем сватовстве Михеля к шестнадцатилетней Лизхен. Старый Мюллер громогласно грозился спустить на смазливого голодранца собак, а белокурую дочку, столь неудачно строившую глазки кому ни попадя, запереть в амбаре и держать там, пока не поумнеет. – Поминаю! – коротко ответил Михель, залпом осушив первую порцию. Подхватил вторую кружку, услужливо поданную Милошем и, отодвинув Жилко плечом, двинулся к столу Петара. – Подвинься! Вслед за ним тут же возникла Марта с оплетённой лозой бутылью и подносом, доверху заполненным закусками. – На какие гроши пьём? – подмигнул Петар. – Клад нашёл? – Колесо сломал к чёрту. Вот, решил отметить, – Михель подхватил из миски щепоть квашеной капусты, закинул в рот, запил пивом. – Доем припасы и после Нового года двину в поисках лучшей доли. Подмастерьем наймусь, не пропаду. Или вон, – кивнул в спину Марте, – к одной из этих посватаюсь. Милош приданым не обидит. Петар сочувственно кивнул. Несмотря на то, что трактирщик обещал за своими дочками неплохие для деревни деньги, желающих позариться на мрачных долговязых девиц пока не находилось. Жена должна быть мягкой и сдобной, уступчивой и покладистой. А такая, чуть что не по её выйдет, ухватом приложит до полусмерти или поленом зашибёт. После третьей кружки вина приятели стали обсуждать женскую красоту и стать. После четвёртой – всерьёз задумались о рекрутском наборе, вот только жаль, что война уже закончилась, а орденов в мирное время не дают. После пятой – заунывно и пьяно тянули песню про рыбачку Боденского озера, постоянно спотыкаясь после каждого куплета. – И когда-а-а-а в камышах поднима-а-а-ется туман, – старательно выводил Михель, не попадая в ритм, – русалки пляшут свои хорово-о-о-оды… Эй, ещё вина… Руса-а-алки пля-а-а-ашут… В глубине глиняной кружки отблески свечи казались игрой солнца на бескрайней водной глади. И плыл над квашеной капустой и недоеденной свиной ногой мелодичный девичий смех. «Смелый и сладкий, – улыбалась селёдочная голова с тарелки. – Я таких люблю!». Михель попытался что-то ей ответить, но не смог.