Михель и Ундина

5 Ах, как всё спорится в руках у Михеля! За что он ни возьмётся – всё выходит в толк, возвращается с прибытком. Купил трёх коз, каждая по весне разродилась двойней, вот уже и целое стадо в хлеву. Затеял огород на берегу вскопать – взошло всё до последнего зёрнышка, потянулось в рост. Обрезал старый яблоневый сад, который давно надо бы выкорчевать, – набухли корявые ветки тугими почками, зацвели бело-розовой кипенью, радуя глаз и душу. И только в одном Михелю не везёт – не задерживаются у него на мельнице пришлые работники. Вот если дом строить или за скотиной присматривать – это другое дело. А как только к мельничным жерновам подойдут да понюхают мучной пыли, да погрузят-выгрузят тяжёлые мешки, так у них спустя несколько недель приключается неведомая слабость и ломота по всему телу. Во сне потом ходят, слышат разные голоса, спят днём на ходу, ползают еле-еле, словно медленные осенние мухи. Прошлой зимой бродяга прямо в работающий жёрнов упал – только-только установили да запустили, чтобы проверить. Размазало беднягу между камней, размололо в кашу, выплюнуло искалеченное тело. Кровь потом долго отмывали – со стен, с пола, с желобов. А жёрнову хоть бы что, ни одна капля не попала, всё вниз стекло – стоит себе, новёхонький, поблёскивает тёплыми круглыми боками. Только что не мурлычет, словно сытый кот. Напарник, который с покойным работал, в тот же день с мельницы прочь ушёл. «Я лучше в Шварцкольм подамся, – сказал, – там каждую зиму на мельницу новый подмастерье требуется». Так и сгинул. Пожал Михель плечами, съездил в соседний городок, нанял ещё троих пришлых. Одного приставил за хозяйством присматривать, других к мельнице определил. Каждую неделю менял их местами. До весны все трое дожили в сытости. А как с запруды лёд сходить начал, одного колесом придавило – не насмерть, но запястье отсекло, ровнёхонько, будто откусил кто. Михель хорошо заплатил калеке и отправил со двора восвояси. Двое других дольше продержались. Потом один в зернодробилку ногой попал, а на второго кусок новой черепицы с крыши свалился – аккурат по затылку. Получив досрочное жалование и отлежавшись, оба попрощались со щедрым молодым мельником и, выйдя за новые ворота, попытались забыть о его хозяйстве как о страшном сне. Так и повелось, вот уже больше года подряд: чуть на мельнице сбой, сразу же до крови кто-нибудь калечится, если не до смерти. Качает головой Михель, хмурит брови, грешит на нерасторопность случайных работничков да на крепость сидра в дубовых бочках. Запирает покрепче погреб, носит ключи на поясе. Ему бы подмастерьев нанять, постепенно обучать их премудростям мельничьего дела, следить за каждым шагом. Старая мельница, ветхая, особого ума и старания требует. Вот и шлюзы скоро из строя выйдут – прогнили брёвна, подточила вода прочную насыпь. Разольётся запруда паводком, затопит двор, что тогда будешь делать, Михель? И плывёт, плывёт в ночной тиши жалобная песня. Не остановят её крепкие стены и железные замки, повсюду она слышна, в каждом уголке двора и сада. Но если сесть на берегу да вдохнуть свежего весеннего воздуха, да прислушаться повнимательнее, то можно разобрать слова. Ах, Михель-Михель, поёт чей-то прозрачный голос, крепки корни подводных трав, никогда не видевших настоящего солнца. Столько лет я жила в глубине без тебя. Мой рот почти забыл звуки человеческой речи, мои волосы потемнели от ила, моя нежная кожа стала грубой, как речной песок. Зимой над моей головой смыкались ледяные своды, летом проносились горячие южные ветра, но их тепло не доходило до меня. Люби же меня, Михель, люби сильнее. Ведь только когда я слышу твой голос, я начинаю петь. Ведь только когда я касаюсь твоей руки, мои ладони становятся нежнее заморского шёлка. Ведь только когда ты любишь меня, жар твоего сердца проникает в мою холодную грудь, и я чувствую себя по-настоящему живой. Я так тоскую о тебе, Михель. Тоскуй же и ты обо мне… Не спит в полнолуние Михель, бродит вдоль реки, слушает ночной ветер, думает тяжёлые думы. Ах, Михель-Михель, чем ещё ты готов пожертвовать ради любви?