Михель и Ундина

12 Во вторник Михель проснулся от того, что хлипкая дверь, казалось, вот-вот слетит с петель от громкого стука. Накануне он с утра до позднего вечера молол зерно, в одиночку таская вверх-вниз по сходням тяжёлые мешки, и лёг далеко за полночь. А теперь не мог понять, чего от него хотят. – Где? Где этот бездельник? – дверь-таки распахнулась, громыхнув отброшенным крючком, и на пороге появилась растрёпанная раскрасневшаяся Бояна с палкой наперевес. – Обещался к воскресенью явиться, жду его, жду. Думаю, ну перебрал, ну отсыпается на мельнице, не впервой. Придёт – ужо я ему всыплю! Но это ж надо совесть какую-то иметь! Говори, Михель, где Жилко моего спрятал! Я ему сейчас другую ногу переломаю! – Успокойся, тётка Бояна, – миролюбиво начал Михель, пытаясь одновременно надеть штаны и не упускать вредную бабу из вида. – Нет у меня вашего Жилко. Как колесо поставили, он вместе с батраками ушёл, в тот же день. Бояна метнулась к печи, по пути зачем-то заглянув в пустой горшок – будто нерадивый мужичонка мог спрятаться в присохшей к стенкам пшённой каше. – Да хоть всю мельницу обыщите! Нет его тут! Бояна всплеснула руками, отчего конец суковатой палки мелькнул в опасной близости от Михелевой головы, отшвырнула горшок в сторону, сползла на пол и завыла, раскачиваясь из стороны в сторону: – Ох, подле-е-ец! Изме-е-е-енщик! Три дня как дома не ночева-а-ал! – Может, в трактире загулял? – осторожно предположил Михель, собирая с пола глиняные черепки. Хорошая была каша, вчерашняя, с жареным луком, позавтракать ею хотел. – Да не-е-ет его та-а-ам! Я ж первым делом до Ми-и-и-илоша ки-и-инулась! – не выпуская палки из рук, причитала Бояна. – Может, он вам за подарком поехал? На торговой подводе, в город? Когда Жилко у меня работал, только и разговоров было, как он платок купит да кожух новый, – Михель и сам уже не понимал, кого уговаривает, заполошную бабу или себя самого. – Вдруг вернётся сегодня к вечеру с обновами? Или завтра – с утречка? – Плато-о-ок? – И козу, коли денег хватит. – А не врёшь ли ты, мила-а-ай? – Бояна пристально посмотрела на Милоша карим коровьим глазом. Другая половина её лица была скрыта под космами волос, выбившихся из уложенной вокруг головы косы. – Да с чего мне вам врать-то? – А я почём знаю? Все вы мужики одним местом мазаны. Покрутит какая бабёнка округлым задом, бежите за ней, слюни роняючи, – Бояна поднялась, грузно опираясь на палку. – Ну, гляди у меня. Прознаю, что покрывал моего кобеля, пощады не жди. – Вы домой бы шли, тесто ставили, – миролюбиво проговорил Михель. – Вернётся ваш Жилко с обновами, как привечать-то будете? – Как надо, так и привечу, – буркнула Бояна, разворачивая свои телеса к выходу. – Ты это, звиняй, если что. Уж больно я на своего негодника зла. Спровадив нежданную гостью, Михель нервно заходил по скрипучим половицам. Недоброе предчувствие только крепло. Могли Гданько и Збышко ограбить Жилко по дороге? Мог он отстать от них и заплутать в лесу? Или действительно, права Бояна, нашёл хромой мужик себе другую зазнобу? Небось, отлёживается сейчас у красотки на печи, боясь нос на улицу высунуть. …Сегодня никто не умрёт… Ундину Михель не видел и не слышал с той самой ночи. Оставленное на берегу нетронутое угощение скинул в воду, но всё-таки надеялся, что она приняла подношение и исполнит клятву. Прядь волос Михель свернул колечком, зашил в кусочек мягкой кожи и повесил на шею. А предательское тело даже после тяжёлого рабочего дня изнывало в сладкой истоме, мечтая о страстных ласках никсы. «Надо бы пройтись вдоль реки до леса, посмотреть, что да как», – подумалось Михелю. – Эй, мельник! – окликнули со двора. – Принимай работу! Михель выглянул наружу и увидел Милоша, восседающего на груженой телеге. – Ты не бойся, я заплачу, – дружески ухмыльнулся тот. – Денег моих ты не взял, своими рассчитался. Парни, когда зашли пропустить по кружечке перед дорогой, очень хвалили твою щедрость, – Милош спрыгнул с борта и принялся один за другим скидывать мешки. – А Жилко, случаем, с ними не было? – вскользь обронил Михель. – Как не быть, был. Михель выдохнул так шумно, что вол, впряжённый в телегу, от неожиданности переступил с ноги на ногу. – Выпил с парнями, хотел их табачком домашним угостить, – продолжал Милош, – да спохватился, что кисет на мельнице забыл. Уж как парни его не уговаривали, а решил за ним вернуться. Эй, ты чего? Случилось что? Я тут Бояну по пути сюда встретил, опять про него допытывалась. *** Хромого Жилко искали парни со всей деревни. Сменяя друг друга, прочесали опушку леса, длинными жердями перемерили реку. А нашёл его Михель. Утром Страстного Четверга раздутое тело прибило к плотине. Лицо и шея были до костей обглоданы острыми рыбьими зубами. Только по ноге да по одежде и опознали. – Не повезло, – вздохнул Милош, помогая Михелю сгрузить Жилко на ту же телегу, на которой всего пару дней назад лежали мешки с зерном. Михель кивнул. Ночью он бродил по берегу и звал Ундину, пока не охрип. Напоследок сорвал с шеи ладанку с её волосами и забросил на середину запруды. – Пропади ты пропадом! – уже не кричал, а сипел, швыряя в воду комья мокрой земли. И злые бессильные слёзы текли по его щекам. Вернулся на мельницу под утро – продрогший, обессиленный, несчастный. Вошёл в дом и, не раздеваясь, повалился на кровать. *** На пасхальной неделе Михель сделал попытку утопиться. Но речные волны бережно вынесли его на берег. Тогда он привязал к поясу камень и перекинулся через край плотины, но верёвка развязалась, будто бы сама собой, а глубокий омут лишь легонько покачал его, как мать качает любимое дитя в колыбели, и вернул на поверхность. – Я спрыгну с крыши в мельничный жёлоб и сломаю себе шею, – пригрозил Михель неизвестно кому. – Я перережу горло вот этим самым ножом, пока ты будешь смотреть на меня из камышей. Я запрусь внутри и подожгу мельницу. Я… я уеду отсюда ко всем чертям! – Ты будешь беречь себя, любимый, – тихонько прошептала река. – Потому что ты – это единственное, что даёт мне силы сдерживать её злобу. Потеряв тебя, она изведёт всех жителей деревни, одного за другим. А я буду убита горем и не смогу помешать. В отчаянье Михель нагнулся, чтобы подобрать камень и запустить в реку. Но пальцы его нашарили в камышах маленький грязный комочек – ту самую ладанку, которую он выбросил. Мокрый кожаный шнурок лёг на шею Михеля словно удавка. Спотыкаясь, он медленно побрёл обратно в дом. А вокруг него плыло и таяло нежное хрустальное пение. Я не просила его жизни, убаюкивая Михеля, пела Ундина, он сам пришёл на берег, сам увидел меня. Я сдержала слово, он умер после полуночи. Я сдержала слово, но не могла сдержать свою суть. Не оставляй меня, Михель. Так ли важны жизни случайных людей, если наша любовь согревает нас туманными ночами? Если наша страсть вливает жизнь в моё бесплотное тело и дарит наслаждение, которое ты никогда не получишь от подобной себе? Я люблю тебя, Михель. Ради этой любви я буду сдерживать ту, вторую, так долго, насколько хватит сил. Ты только люби меня, Михель, люби сильнее. А я клянусь, что никогда намеренно не обижу тебя… Дверь с грохотом закрылась за Михелем – словно захлопнулась клетка.